Силы покинули Тридцать Вторую после завершения примерно одной трети работы. Она села на пол в проходе между рядами и будто бы даже задремала на секунду. Перед глазами все плыло и казалось каким-то поблекшим. В ушах гудело, руки слегка дрожали.
Пустой кулек от орешков лежал в мешке для мусора, который она таскала с собой от ряда к ряду вместе с ведром и тряпками.
Возле сцены все еще было оживленно. Она видела Криса, сразу после обеда он подключился к монтажу декораций и сейчас, когда она без сил сидела в проходе, он ловко карабкался по лесам на самый верх, чтобы что-то там привязать. Рыжеволосая девушка тоже была всегда на виду. Она громко командовала работниками, оценивала со стороны, с разных углов. «Правее, мать твою!!! Осёл, ты забыл, где у тебя право?!» Иногда от ее криков вздрагивала даже Сестра и невольно тоже начинала делать свою работу «правее» или «левее».
Катерина открыла чемодан и достала оттуда два бутерброда, приготовленные со вчерашнего вечера. Нужно найти уборную, смыть пот с лица и наконец-то поесть. Девушка огляделась. Никаких указателей она не увидела. Можно было бы подойти к артистам или найти смотрителя, но уж очень не хотелось никого беспокоить.
– Третий ряд, третье место. Легко запомнить, – пробормотала себе под нос девушка, чтобы не забыть, где остановилась, и пошла искать уборную.
Она покинула трибуны и оказалась в широком коридоре. На стенах были указатели «Выход», «1-3 сектор», «4-6 сектор», «Буфет», и ни слова о туалете. Окон в коридорах не было, на некоторых стенах тускло светились газовые лампы. Пусто. Огромное здание дремало как уставший сытый зверь. Единственный звук, который внезапно рассек тишину это детский смех. Он промчался за стеной и стих так же внезапно, как появился. Жутковатое явление.
Тридцать Вторая уже всерьез задумалась о том, чтобы устроить себе перекус в каком-нибудь уголке прямо в коридоре, когда к ее ногам подкатился уже знакомый зеленый мячик.
Девушка подняла его. Детей-сусликов снова не было видно. Сестра чувствовала, что они наблюдают за ней, но не могла понять откуда.
– Ребят, выходите. Я не буду ругаться.
Тишина.
– Кажется, я потерялась. Помогите, пожалуйста.
Дверь с табличкой «Служебное помещение» приоткрылась и оттуда выглянуло четыре головы. Девушка протянула детям мяч.
– Вы тут так хорошо ориентируетесь. Помогите мне найти уборную.
На этот раз дверь распахнулась, девушка наконец-то смогла разглядеть шалунов. Вперед за мячиком выступил мальчик лет пяти, пухленький и кудрявый. Он забрал у Сестры мяч и показал пальцем в ту сторону, откуда девушка только что пришла.
– Но я уже была там...
Мальчик на пару лет постарше, пестрый как трехцветная кошка, нахмурил рыжие брови и деловито предложил:
– Мы проводим.
– Спасибо, ребята.
Трое из детей оказались мальчиками, и только одна девочкой. Третий мальчишка, одного роста и возраста с пёстрым, улыбался шире всех и с нескрываемым любопытством всю дорогу разглядывал Смиренную Сестру. Малышка девочка шла позади всех, отставая на несколько шагов. Она выделялась среди детей не только тем, что была девочкой. Прежде всего, она была не совсем человеком. Тридцать Вторая никогда тесно не общалась с обладателями древней крови и не знала названий их рас, но у этой девочки из темного каре волос выглядывали маленькие рожки. Взгляд у нее был тяжелый, давящий, совсем не детский.
– Мы это... хотели извиниться, что мячиком в ведро попали, – сказал пёстрый. – Случайно получилось, правда. Вы так пели хорошо, вот мы и перебрались поближе, послушать. А потом Эван как кинул...
Младший мальчик обижено надул щеки.
– Все нормально. Я не сержусь, – поспешила вставить слово Сестра. – Я так удивилась, когда вы подпевать начали! И приняла вас за хулиганов, о которых предупреждала жена смотрителя. Я и не думала, что в театре есть дети.
– Мы тут помогаем, – с гордостью ответил мальчик.
Малыш, судя по всему Эван, показал на дверь с большим значком дамской комнаты:
– Пришли.
– Спасибо, ребят.
– А что, Смиренные Сестры тоже... ходят в туалет? – округлил глазки кудрявый малыш.
Тридцать Вторая хихикнула и сбежала в уборную от дальнейших опросов.
Она закрыла дверь на щеколду. Полутемное тесное помещение – три года уже Сестра только в таких комнатах и обедает. Туалет оказался на столько маленьким, что там не было даже раковины. Со вздохом девушка села на закрытую крышку унитаза и сняла маску.
Долго отдыхать было некогда. Когда работница вышла из туалета, детей рядом уже не было.
– Третий ряд, третье место, – напомнила себе девушка и по указателям отправилась в обратный путь.
Через несколько часов, когда уже начало смеркаться, дети пришли снова.
– Сестра! Мы прибыли на помощь!
Пёстрый мальчик взмахнул метлой. Его прищуренные радостные глаза, поймав уходящее солнце, вспыхнули прозрачной желтизной.
– Начинается репетиция, нам сказали не мешаться под ногами и помочь вам, – пояснил второй старший мальчик, у него в руках была зажата тряпка.
– Ох, ребята... Не стоит.
– Отказы не принимаются! Скажите, что нам делать, и мы поможем.
Тридцать Вторая сдалась. Она не успевала. Возвращаться придется в темноте, под дождем. Хорошо, что она отдала ключи Эстеле. Первой ей не прийти.
Они работали в десять рук. Уборка пошла быстрее. Сестра пела, дети подпевали, если знали слова. Иногда их перебивала музыка со сцены, тогда девушка невольно оборачивалась и застывала, не в силах отвести взгляд от гимнастов, танцоров или актеров.
Как раз в такую минуту созерцания, когда она зачарованно смотрела, как семь гимнастов, словно один многорукий организм, создавали невообразимые фигуры на недостроенной сцене, о маску Смиренной Сестры стукнулась первая дождевая капля.
– Сестра, давайте я подпишу вашу карточку.
Жена смотрителя подошла к ней и довольно оглядела отмытый сектор.
– Хорошо поработали, Сестра. Возвращайтесь в орден, уже поздно.
– Но я... Еще ведь остались ложи.
– Не волнуйтесь, – махнула рукой женщина. – Дальше мы сами. Как будете добираться? Уже темно, нужно, чтобы кто-нибудь вас проводил. Подождите минутку, я попрошу артистов. Все равно они не будут долго под дождем репетировать.
– Не надо, я не хочу доставлять лишних проблем. Спасибо. Я обязательно помолюсь за вас. Спасибо...
– Мы проводим, – улыбнулся темноволосый старший мальчишка.
– А если вы промокнете, заболеете...
– Все под контролем!
Жена смотрителя с нежностью улыбнулась, глядя на детей. Она заверила Тридцать Вторую, что не обязательно сразу убирать за собой мешки с мусором и ведра с грязной водой, они сами закончат уборку завтра, а таскать тяжелые ведра тем более не женское дело.
Уходя, Сестра бросила прощальный взгляд на выросшую за день сцену. Интересно, какое оно, их представление? Наверняка что-то такое, что, увидев однажды, запоминаешь на всю жизнь. Вот бы глянуть хотя бы несколько секунд...
Старшие мальчики вдвоем взяли ее чемодан. Ноша полегчала за день, и унести ее мог бы и один ребенок, но они так и не смогли решить, кто же это будет. Младшие дети бежали впереди и забирались на все, на что только могли забраться. Железному коню у входа особенно досталось – рогатая девочка забралась ему прямо на голову и даже попрыгала там.
Наступила очередная влажная ночь с мелким дождем, но сильным ветром. Девушку от воды защищал капюшон рясы, дети же храбро промокали до корней волос, но совершенно не обращали на это внимания.
– А чем занимаются Смиренные Сестры? – спросил темноволосый старший мальчишка. – Только убираются в разных местах?
– Не только. Мы помогаем чем можем нуждающимся и королевским служащим. Шьем для них, печем хлеб и пироги, и да, иногда помогаем с уборкой.
– А что вы получаете взамен? Зачем все это? Вам платят?
– Нет, нам не платят. Деньги ордену не нужны. Если мы и зарабатываем что-то, то отдаем это в казну. Уже потом умные люди, министры, направляют их на благие дела. Сестры просто помогают. Несут добро и свет. Если бы Изначальный мог печь хлеб для бедняков, он бы обязательно это делал. Сестры выполняют его волю.
Мальчик нахмурился.
– Капитан сказал, что вы совсем не развлекаетесь. Почему? И зачем эта жуткая маска?
– Смиренные Сестры действительно не развлекаются. Они отрекаются от своих тел и своих желаний. То есть тело – это ведь всего лишь оболочка, благодаря которой мы можем делать то, что делаем. Сестры словно отдают свое тело Изначальному, совершая то, что совершил бы он, живи среди нас. Маски делают нас безликими. Все Сестры это часть одного целого, одной идеи и одной цели. Чтобы не было искушения проявлять личность, чтобы никто не смотрел на них как на индивидумов.
– Но вы – личность! – С жаром заявил мальчик. – Сестра, я уверен, что все вы разные! И это... неправильно – отдавать кому-то свое тело. Оно ваше. Вы его не украли, не нашли на улице... Оно... ваше...
Тридцать Вторая увидела в детских карих глазах целый ураган эмоций. Столько мыслей, столько понимания обычно не свойственны ребятам их возраста.
В порыве нежных чувств Сестра поправила темно-зеленую кепку на голове мальчишки. Он смущенно шмыгнул носом, сунул руки в карманы мешковатого комбинезона.
– Ваши родители не будут беспокоиться? Уже так поздно, и ветер сильный.
Неподалеку по рельсам пронесся гремящий и парящий поезд. Не взирая на позднее время и дождь, жители Столицы не засиживались дома, они все еще шли куда-то, ехали, бежали.
– Я сбежал из детдома, нет у меня родителей, – ответил тот же мальчик.
– У меня есть, – вклинился пёстрый. – Но я давно их не видел. Сбежал из дома.
– У меня нету мамы и папы. Я живу на улице, – подал голос Эван.
– Лучше на улице жить, чем в детдоме, – впервые заговорила девочка. – В приюте бьют, таскают за волосы, наступают ногами в тарелку с кашей.
Одного взгляда в необычные красно-карие глаза было достаточно, чтобы понять, какой жестокостью окрасилось ее детство. Рогатая девочка не моргая смотрела в прорези сестринской маски так, словно в любой момент была готова наброситься на нее, расцарапать, искусать, биться до последней капли крови.
– Я знаю, почему вам нравится быть Смиренной Сестрой! – Самодовольно изрек маленький мальчик. – Просто вы старая! Такая старая, что вам уже ничего не интересно. Уже не хотите учиться, смотреть, знакомиться.
Тридцать Вторая вспыхнула.
– А вот и нет! Мне семнадцать!
Дети переглянулись. Девочка с подозрением прищурилась.
– Семнадцать? Это же мало! Неужели вы с детства мечтали стать Сестрой?
– Мечтала? Нет... я не мечтала об этом. Судьба так сложилась.
– А о чем мечтали? Все о чем-то мечтают. Например, я когда вырасту стану театральным режиссером! Буду командовать актерами.
Все мальчишки захихикали.
– Одной мечты мало, – назидательно заметил старший мальчик. – Нужно делать то, что у тебя хорошо получается. Чтобы стать режиссером нужна фантазия. Она вообще есть у тебя? Мне вот сам капитан сказал, что у меня ловкие руки. Я смогу стать фокусником. И я уже умею жонглировать пятью яблоками! Вот не найдется у тебя иных талантов кроме уборки, станешь тоже Смиренной Сестрой.
– Уже не важно, о чем я мечтала, – задумчиво ответила Сестра. – Но я буду верить и молиться, чтобы ваши мечты сбылись.
– Молиться? Что значит молиться? Как это помогает? – спросила девочка, но не успела Тридцать Вторая ответить, как малышка споткнулась и шлепнулась в лужу.
Грязь забрызгала крошку с ног до головы. Даже на щеках нарисовались грязевые веснушки. Коленки девочка ушибла знатно, но плакать даже не собиралась, вместо этого она размазала руками по лицу грязь и встала на ноги, гордо вскинув голову. Совсем как взрослая. Сестра и не подумала ее жалеть, тем более при товарищах. Она достала из чемодана платочек и протянула девочке.
– Держи. Вытрись.
– Спасибо.
Обстоятельно и деловито девочка вытерла лицо и руки, белый платочек моментально стал серым.
Оставшуюся дорогу дети шутили и болтали, как это умеют делать только дети. Тридцать Вторая потеряла нить их разговора и погрузилась в свои мысли. Она вспоминала своих родителей: строгих и добрых, недовольных и любящих. Столько разных эмоций было в ее детстве, столько красок, запахов и вкусов, впечатлений и новых открытий. Да, она еще не старая. Она еще помнила, каково это, пачкать одежду и не переживать из-за этого, забираться на высокие деревья и чувствовать себя на вершине мира, самой сильной и самой храброй.
Она помнила это слишком ясно.
Так ясно, что каждое утро, просыпаясь, но еще не открыв глаза, она думала, что лежит в своей детской кровати, что рядом стоит стол с книгами, а на окне подрагивает штора в цветочек. Каждое утро она открывает глаза и удивляется незнакомой комнате. Комнате, в которой она засыпает и просыпается уже три года.
Дети проводили Сестру до самых ворот ордена, где шумно попрощались и убежали прочь.
Тридцать Вторая вернулась последней из Сестер. Вторая затворила за ней ворота, заперла все замки и боем колокола провозгласила общий отбой.
***
Зарывшись лицом в колючую, плоскую подушку, Эстела глотала слезы. Это несправедливо!
Она сбросила на пол изношенные туфли, куски грязи отвалились от подошвы и упали рядом.
От одежды все еще пахло казармой. Непрошенный, лишний запах для ордена смирения.
Пальцы пощипывало от чистящих средств. Она возлагала столько надежд на этот день!
– Боже, почему ты продолжаешь испытывать меня? Почему? После стольких лет? Сколько еще угодных тебе дел должна я совершить, чтобы получить прощение?
Ногти впились в постель, надрывая мельчайшие нити. Внутри, в душе, тоже что-то рвалось и хрустело.
Ее план. Ее идеальный и справедливый план рассыпался на клочки. Она думала, что не вернется в эту келью, что больше не вдохнет этот затхлый воздух, но нет, она снова здесь.
Не нужна. Никому не нужна.
***
Еще один чек. Вторая бережно спрятала его в конверт и убрала в тайник. Все еще мало, но уже значительно больше, чем год назад.
Женщина сняла маску и провела сухими ладонями по стареющему лицу. Скулы совсем обтянулись кожей, щеки впали. Она так давно не видела своего отражения, что уже даже не интересовалась им.
Увесистая связка ключей лежала на столике и словно с любопытством разглядывала свою хозяйку. Вторая накрыла ее маской. При всей необходимости закрытого режима, не нравилась ей эта идея. От лишнего напоминания о замках и засовах, во рту пересыхало, и становилось противно.
– И когда я успела стать тюремщицей? – шепотом спросила она у ключей, но не получила ответа.
***
Этой же ночью, в своей келье, уставшая Тридцать Вторая Сестра достала из чемодана молитвенник.
– Боже, спасибо за этот день, – прошептала она, убирая личные вещи на их обычное место, под подушку.
Вдруг что-то выпало из книжечки. Клочок бумаги скользнул на пол, под кровать. Вылетела страница?
При свете одной маленькой свечи девушка не видела, куда и что у нее упало, поэтому, слово слепая, она принялась ощупывать руками пол. Найденную бумажку она поднесла к свету.
Это была не страница из книги, даже бумага плотнее, новее на ощупь. Билет. Стадион Сперанта, следующее воскресенье. Представление передвижного театра Ревье. Одно место в первом ряду.
(Нет комментариев)
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|