Одна и та же история, рассказанная разными людьми, естественным образом приобретает совершенно разное сюжетное построение и драматизм. Самая тайная и, по сути, самая значимая история конца тридцать шестой Конституционной эры в этом плане не стала исключением.
Великий Учитель из Империи прибыл в Федерацию на звездолёте одновременно с федеральным исследовательским судном, а может, даже раньше, что и послужило началом бесчисленных грандиозных, драматичных, сумбурных, слезливых и безумных событий.
Тот гениальный Великий Учитель по имени Хуа Цзеюй и один из его гениальных учеников, Фэн Юй — хотя, конечно, его, вероятно, звали не Фэн Юй, — никогда не рассказывал об этом своему невежественному подмастерью у рудника. Но Сюй Лэ слышал обрывки воспоминаний от Хуай Цаоши, и та артистичная особа в белом платье с обнажёнными ногами тоже рассказывала эту историю. Однако угол зрения, под которым излагали события и принцесса Империи, и Великий Учитель, разумеется, кардинально отличался от того, что предстояло услышать сегодня.
Далее следует история, рассказанная самым знаменитым учеником бывшего Великого Учителя Империи Хуа Цзеюя, самым ненавистным человеком для Империи и самым незаменимым Военным Богом для Федерации — Ли Пифу:
Тогда мы были ещё очень юны и не знали, из какого уголка звёздного неба свалился на нас этот черноволосый и черноглазый молодой человек, который был ненамного старше нас самих. Мы знали лишь, что он научил нас некоторым удивительным вещам, а потом выяснилось, что он имперец.
Что такое Империя? Когда федеральный исследовательский корабль был разнесён в щепки огнём имперских линкоров? По политическим причинам мы тогда этого не знали. А даже если бы и знали, будучи детьми, вряд ли бы воспылали жаждой мести за родину.
Слишком юный возраст — не оправдание, а лишь констатация факта.
Кстати, об этом. Нельзя не упомянуть другого ученика нашего учителя. Он мой брат и твой наставник. Ты привык звать его дядей, но должен понимать, что у него было много имён. По правде говоря, как и моё имя Ли Пифу, которое скоро высекут на надгробии для всеобщего обозрения, его имя не так уж и важно. А я, как и в юности, по-прежнему называл его Ли Юй.
Сказав о Ли Юе, вернёмся к той давней истории, такой давней, что она уже кажется мне смутной.
Для него наш учитель был путешественником-пацифистом, который из простого любопытства предпринял немыслимое звёздное путешествие.
Я признаю любопытство, но не признаю так называемый пацифизм. Особенно после того, как много лет спустя я узнал, что план "Семена" был порождением именно его разума.
Я не знаю, сколько лет учитель странствовал по Федерации, сколько мест посетил, скольких людей встретил, и почему в итоге он остановился в том заповеднике в Филадельфии и учил нас, двух братьев, столько лет. Я знаю лишь, что те годы были действительно хороши. Я даже забыл, что он был имперцем.
Однако война всё же разразилась. Учитель взял нас с собой в Империю, где мы прожили ещё один удивительный период времени.
Надо признать, что в последующих боях успехи Семнадцатой дивизии, превосходившие другие федеральные подразделения, во многом объяснялись именно этим. Я был в Империи, я знал Империю. Мой учитель многому научил меня об Империи.
И ещё одно следует признать: то, что в будущем Ли Юй смог успешно разработать прибор синего света, идею которого впервые высказал учитель, и в конечном итоге, используя базовый чип звездолёта, создать чип-маскировку, — всё это также было благодаря наставлениям учителя.
Но мы — граждане Федерации.
Федерация и Империя воевали. В Империи мы были сиротами. Уйдя оттуда, мы тоже стали бы сиротами, скитающимися по вселенной. Я не люблю скитаться. И я не люблю Империю.
Любовь и ненависть познаются в сравнении. Побывав и в Федерации, и в Империи, ты должен прекрасно понимать, где людям живётся лучше.
Но мой брат был другим. Он не мог найти себе пристанища, того идеального места, которого не существует в природе. Его угнетало, что Хартия следит за каждым его шагом, его раздражали семьи, скрывающиеся за кулисами федеральной истории. Он был слишком самонадеян, даже самовлюблён, и считал, что в силах всё это изменить.
Он был гением. Он решил проблемы, которые не смог решить даже учитель. Ему больше не нужно было притворяться вернувшимся с Бермуд. Он мог играть любую роль, какую только хотел.
В то время, однако, противоречия не обострились, потому что это были лишь идейные расхождения, не затрагивавшие по-настояшему важных вещей — жизни и смерти.
Шиллер как-то сказал, что в этом мире, кроме жизни и смерти, всё остальное — пустяки. Я прожил восемьдесят восемь лет и лишь постепенно начал понимать истинный смысл этих слов.
История обострилась, и это тоже была история о жизни и смерти.
С чего же начать эту историю в истории?
Наверное, с моего возвращения в Федерацию.
Как я уже сказал, я — гражданин Федерации. Федерация воевала с Империей. Какой выбор должен был сделать гражданин Федерации?
…
Драгоценная, богатая селеном вода из термального источника, спускавшаяся с филадельфийских предгорий, струилась по старым бамбуковым трубам, медленно протекая мимо рисовых полей и прудов с рыбой, через двор с зелёными стенами и каменными плитами. Прокравшись под карнизом, она впадала в бассейн из грубого камня площадью семь-восемь квадратных метров. Горячий пар, словно белый дракон, медленно растекался, поднимаясь со всех сторон и наполняя комнату туманом, в котором всё расплывалось, как так называемая правда многолетней давности.
Очень немногие имели право входить в эту усадьбу на берегу филадельфийского озера. За все эти годы, вероятно, лишь та госпожа с горы Мочоу. Но та госпожа, должно быть, снимала одежду и погружалась в воду обнажённой. Поэтому, осознав, что он — единственный за много лет, кто удостоился чести войти в этот бассейн, Сюй Лэ начал нервничать. Какая же это честь для гражданина Федерации — принимать ванну в одном источнике с Военным Богом.
Обычное армейское зелёное полотенце было туго обмотано вокруг его правой руки. Взбивая белую пену, Сюй Лэ одной рукой придерживал старика за худое плечо, а правой уверенно и с нажимом тёр его старческую спину с морщинистой, безжизненной кожей. Прежняя нервозность и гордость улетучились. Глядя на исхудавшее, костлявое тело перед собой, он почему-то почувствовал невыразимую тоску.
— Я тоже гражданин Федерации.
Услышав вопрос старика, Сюй Лэ на мгновение задумался, опустил правую руку в горячую воду, ополоснул её и, продолжая усердно тереть спину старика, серьёзно ответил:
— В такой ситуации, конечно же, следовало записаться в армию, чтобы дать отпор захватчикам.
Обнажённый Ли Пифу, погружённый в молочно-белую воду, ничем не напоминал героический образ Военного Бога из федеральных агитационных роликов. Он был просто обычным, иссохшим старым командиром. Его седые волосы, намокнув, спутались, отчего он выглядел даже немного жалко.
Старик мучительно закашлялся, а затем, собравшись с силами, продолжил хриплым голосом:
— Я тогда думал так же.
…
Последующая история в первые несколько десятилетий была довольно заурядной. Понимаешь ли ты, что значат эти четыре иероглифа? В общем, это краткое изложение известной федеральной пословицы. Я привык так говорить, потому что в имперском языке, которому учил меня учитель, есть похожие слова для подобных ситуаций. Опять я об учителе… потому что в последующие десятилетия учитель, нет, Великий Учитель Империи Хуа Цзеюй, помогал двум сменявшим друг друга императорам вторгаться в Федерацию. А я мог сделать не так уж много. Я пошёл в армию, начал службу рядовым в Семнадцатой механизированной дивизии, стал командиром отделения, взвода, роты, батальона, полка… и дослужился до комдива.
Я никогда не был заместителем. Этот факт иногда заставлял меня гордиться собой в казарме. Но когда я думал о том, что эта гордость основана на том, чему научил меня имперец, она часто превращалась в насмешку.
Поэтому я старался ещё больше, можно сказать, лез из кожи вон. На передовой, на поле боя, в тылу, в общении с политиками я скрывал все свои недостатки, прятал все уязвимости, лишь бы взобраться выше, обрести больше силы и полностью избавиться от этой насмешки.
В то время положение Федерации было опасным.
Очень опасным.
В Западном Лесу, в имперской звёздной области, я тоже много раз рисковал. А потом я совершил самый рискованный поступок: в критический момент сокрушительного поражения я, как безумец, бросился в контратаку и убил Императора.
Сюй Лэ, ты тоже бывал безумцем. Ты знаешь, что в таких вещах многое зависит от удачи.
Мне тогда повезло.
Я провёл много сражений, много моих товарищей и подчинённых погибло. Я считаю, что и Федерация заплатила немалую цену. Однако всё это не шло ни в какое сравнение с тем поступком.
Казалось, за всю свою жизнь я, Ли Пифу, сделал лишь одно — убил Императора.
Это действительно скучно.
…
— Никто и никогда не осмеливался считать, что убийство Императора на M37 с огромного расстояния… это просто скучное дело, — Сюй Лэ, опустив голову, тёр спину старика и с крайним неодобрением тихо пробормотал: — Если это скука, то можно мне поскучать так несколько раз?
— Малыш, убийство — это лишь средство, — хрипло и с удовольствием рассмеялся Ли Пифу. — Людям, как правило, нужен лишь результат.
— Конечно, тот результат был очень хорош. И это было связано с удачей.
— Однако, если посмотреть с другой стороны, удача в тот раз была не такой уж и хорошей.
— Потому что, когда я, с налитыми кровью глазами, забыв о жизни и смерти, забыв о траекториях снарядов, проносящихся вокруг моего меха, о визжащих имперских мехах, и даже забыв, что меня зовут Ли Пифу, зная лишь, что нужно превратить в фарш того мужчину средних лет под знаменем Чёрного Гибискуса, я не заметил, что рядом с ним был Великий Учитель Империи.
— Его звали Хуа Цзеюй. Он был моим учителем. Он научил меня странному умению, от которого всё тело дрожит. Много лет спустя я использовал это умение, чтобы убить его.
— Мой учитель был очень красивым черноволосым мужчиной, с глазами, которые вращались быстрее звёзд. Но в тот последний миг, в миг перед его смертью, его глаза, смотревшие на меня через голографический экран, даже не шелохнулись.
В наполненном горячим паром бассейне Военный Бог Ли Пифу медленно рассказывал историю убийства своего учителя. Хотя его слова, как и всегда, были спокойны, его иссохшее тело внезапно напряглось, и поверхность воды, до этого покрытая лёгкой рябью, мгновенно застыла.
Правая рука Сюй Лэ, которой он тёр спину старика, тоже замерла.
(Нет комментариев)
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|