Голос Цзянь Чоу, подхваченный ночным ветром, был подобен последним осенним листьям на ветвях — одинокий и дрожащий.
Повидав множество мирских радостей и горестей, насмотревшись на коварство и ложь среди совершенствующихся, отшельник Фудао, глядя на такую Цзянь Чоу, внезапно почувствовал в сердце жалость.
Он, разумеется, не был тем деревенским лекарем, которому для понимания состояния человека требуется проверять пульс.
Этим глазам достаточно было одного взгляда, чтобы всё увидеть.
— Господин отшельник? — вновь окликнула его Цзянь Чоу, и в голосе её звенела надежда.
Возможно, она и не была подходящей матерью — узнав о беременности, она почти ничего не почувствовала. И лишь теперь, отдавшись нахлынувшим чувствам, вспомнила, что скоро должна была стать матерью!
Если подсчитать — прошли всего считанные часы.
Отшельник Фудао медленно опустил руки, слегка смущённо фыркнул и с напускным безразличием произнёс:
— Пульс проверять? Разве стану я, отшельник, заниматься делами, приличными лишь смертным? Говорю тебе, девушка, не тому человеку вопросы задаёшь.
Цзянь Чоу: «…»
Она сразу поникла. Рука, опиравшаяся о дверной косяк, бессильно соскользнула вниз.
Её ясный взгляд упал на отшельника Фудао, будто пытаясь оценить, насколько правдивы его слова.
— Господин отшельник всемогущ. Даже если не пульс, другие методы наверняка…
— Да откуда ж мне уметь? — поспешно замотал головой отшельник Фудао, глаза его забегали: то на синюю черепицу под карнизом, то в чернильную мглу ночи за двором, то на звёзды в небесах. — Ай-яй, наблюдаю я, отшельник, за ночными знамениями! Звёзды с луной сошлись — верная примета: в мир явится человек великого предназначения! Может, это и ты, девушка!
— …Господин отшельник, ребёнок у меня в утробе… его больше нет? — вдруг спросила Цзянь Чоу.
Отшельник Фудао застыл.
Медленно повернувшись, он взглянул на неё.
На лице Цзянь Чоу читалось столько горя, и, увидев его реакцию, ей уже не нужно было ничего понимать.
Вспомнилась та лужа крови, когда она выбиралась из гроба.
Даже отшельник Фудао, владеющий чудесными искусствами, похоже, не смог сохранить её дитя?
Всего двухмесячный младенец… и вот он покинул её?
Действительно, прошли лишь часы.
Она даже не успела осознать, что станет матерью…
Коротко, словно сон.
Цзянь Чоу вдруг почувствовала, как всё тело обмякло, а в горле застряли тысячи острых лезвий. Она одеревенело повернулась, бормоча:
— Я поняла…
Шаг за шагом вернулась к столу и снова опустилась на скамью.
Ножницы в швейной корзинке сверкали такой остротой, будто могли проткнуть глаза, не говоря уже о поблёскивавшей внизу серебряной застёжке.
Она сидела, окаменев, будто намеревалась просидеть так до скончания веков.
Увидев это, отшельник Фудао во дворе тяжело вздохнул, повернулся и вновь перевёл взгляд на большого белого гуся.
Как раз в миг его поворота из комнаты донёсся сдавленный, сдержанный всхлип.
Хозяйка этих рыданий, казалось, изо всех сил пыталась удержать внутри боль, но, в конце концов, не смогла.
И тогда плотина прорвалась, сметая всё.
Тихие всхлипы превратились в горькое рыдание, будто она хотела излить всю свою обиду и беспомощность.
Предательство мужа, мука утраты ребёнка — за такой краткий срок невозможно оправиться…
В конце концов, отшельник Фудао так и не обернулся. Лишь перелез через частокол, схватил бегавшего по двору большого белого гуся, прижал к груди, не обращая внимания на его отчаянное сопротивление, и тихо промолвил:
— Гусь, гусь, у меня, отшельника, нынче настроение не ахти. Ты уж не бейся… а то придётся живьём съесть.
Большой белый гусь затрясся, длинная шея его сразу поникла — будто понял слова отшельника Фудао — и больше не смел шевелиться.
Лишь тогда отшельник Фудао удовлетворённо погладил гусиные перья.
— Хороший гусь, славный. Как же хорошо быть тварью — не ведать всех этих людских радостей да печалей…
Он гладил, а большой белый гусь каждый раз вздрагивал, чуть не сходя с ума.
Неизвестно, сколько прошло времени. Звёзды с луной на небе медленно сместились.
Рыдания в комнате тоже постепенно стихли.
Отшельник Фудао поднял голову и взглянул на дверь.
Цзянь Чоу медленно вышла на крыльцо, встала под карнизом, подняла лицо к ночному небу и спустя долгую паузу наконец спросила:
— Господин отшельник, вы только что говорили о желании взять меня в ученицы. Эти слова правдивы?
Отшельник Фудао подумал, что ей, видно, стало полегче, но насчёт приёма в ученицы решать сгоряча было нельзя.
Он сказал:
— Только что я тебя спрашивал, а ты и полслова не ответила — видно, вовсе не хотела. Но если ты передумала, спрошу я, отшельник: зачем тебе становиться моей ученицей?
— Искать Бессмертия и постигать Путь, — твёрдо ответила Цзянь Чоу.
Отшельник Фудао усмехнулся, ни капли не веря:
— Искать Бессмертия и постигать Путь? Или мстить?
Цзянь Чоу не ответила.
После рыданий глаза её были красными. Лунный свет, белый, как иней, падал в ещё влажные глаза, на мгновение создавая невыразимую красоту.
— Не то чтобы я не хотел брать тебя, — сказал отшельник Фудао, и голос его стал необычайно серьёзен и строг. — Но если ты вступишь в мою школу и будешь совершенствоваться на моём Пути лишь ради мести, не говоря уже о прогрессе на пути совершенствования, даже если чего-то достигнешь, однажды из-за нынешних переживаний возникнет величайшая внутренняя преграда. А если возникнет преграда, любые речи о Бессмертии и постижении Пути — пустая шутка.
Путь совершенствующегося полон трудностей и опасностей.
Людей в мире — тысячи тысяч, большинство — простые смертные. Обладающих великой мудростью и свершениями — единицы. Из десяти тысяч совершенствующихся на уровне очищения ци едва ли десяток достигнет уровня заложения основ. А из десяти достигших уровня заложения основ не обязательно найдётся один, способный взойти на уровень формирования золотого ядра.
Совершенствование — дело одного из десяти тысяч, в нём не может быть ни малейшей ошибки. Требования к таланту и характеру невероятно высоки.
При нынешнем состоянии Цзянь Чоу этот путь ей и вправду не подходил.
(Нет комментариев)
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|