Глава 5, Инцидент на Урваши

I

Конец августа второго года Нового имперского календаря (800 год космической эры).

Лето для подданных Галактической Империи выдалось тёплым и мирным. Казалось, долгая и всепоглощающая война наконец подошла к концу. Отцы, мужья, братья, возлюбленные и сыновья возвращались со службы. Солдаты отправлялись со встреч в космопортах прямиком на свадьбы со своими избранницами — таких пар насчитывались десятки тысяч.

Но за горизонтом, неведомым простому народу, сгущались тёмные тучи.

Люди не были виноваты в появлении этих туч. Но если бы они затянули небо и разразились штормом, народ промок бы до нитки. У людей не было права участвовать в причинах, но они были обязаны терпеть последствия. В этом заключался грех автократического правления, которое отличалось от открытой демократии тем, что основывалось на исключении и дискриминации. Ян Вэньли при жизни говорил об этом Юлиану Минцу, и со временем Юлиан стал рассматривать его слова как ценное пророчество.

Находясь на базе Изерлон, Юлиан получал самую важную информацию из двух источников: сетей общественной связи и «Прорывателей блокады» Бориса Конева.

Конев, которому в том году исполнялся тридцать один год, не был ни официальным членом республики Изерлон, ни государственным служащим. Он родился гражданином Феззана, но после того, как уникальное политическое положение Феззана было сокрушено имперским флотом, никакая существующая власть юридически не гарантировала его права как личности.

Однако дерзкий независимый торговец не выказывал ни тени беспокойства из-за своего статуса человека без гражданства. Напротив, он упивался этим, находя величайшее удовольствие в том, чтобы, рискуя жизнью, прорывать блокады имперского флота, собирать информацию и тайно провозить припасы — и всё это не по чьему-либо приказу, а исключительно по собственной прихоти. Для Конева быть чьим-то другом и равным было куда важнее, чем быть начальником или вассалом по закону. Подобно тому как Дасти Аттенборо был увлечён ведением революционной войны, Борис Конев с гордостью провозглашал свой статус свободного и независимого торговца. Он волен был действовать по своему выбору, а не из обязательств, но в его высказываниях вроде «духовная прибыль важнее материальной» иные видели скорее искателя приключений, нежели коммерсанта. Оценка Оливье Поплина, впрочем, сводила это различие на нет: «Он просто ищет острых ощущений».

Язвительные замечания о Коневе и его родственниках были для Поплина обычным делом.
— Я просто не лажу с этой семейкой, — говаривал он. — В их генах есть что-то такое, что несовместимо со здравым смыслом.
И всё же, хотя зеленоглазый ас не выказывал заботы о собственных членах семьи — по крайней мере, внешне, — он не забывал справляться о безопасности семьи Ивана Конева, которая после его гибели всё ещё оставалась на Хайнессене.

В будущем историки поставят Оливье Поплина в один ряд с Дасти Аттенборо как одного из лучших представителей жизнерадостного «фестивального настроения» Изерлонской республики. За исключением короткого периода, когда Поплин позволил горю полностью завладеть собой, это было точной оценкой. Но Дасти Аттенборо отмечает, что после того, как администрация Яна уступила место Юлиану, он иногда чувствовал, что сердце Поплина не совсем соответствовало тому праздничному настрою, который тот продвигал. Поплин не был настолько поверхностным, чтобы это мог заметить любой встречный, но если Аттенборо и удалось это разглядеть, то наверняка благодаря общности в образе мыслей и действий этих двух людей.

В чём сходятся все современные свидетельства, так это в популярности Поплина среди молодого поколения. Жизнерадостный, стильный и лихой, он постоянно был окружён толпами юных солдат и маленьких детей, которые ловили каждое его слово. Многие также подражали тому, как он носил берет или прогуливался по коридорам, хотя многие родители, несомненно, отговаривали своих сыновей следовать его примеру на романтическом поприще. Однако, поскольку было широко известно, что Поплин интересуется женщинами, а не девочками, родители доверяли ему своих дочерей в удивительной степени.

— Итак, мои юные соратники, с этого момента обязательно зовите меня «Поплин Дальновидный и Почтенный».

— Вы ведь имели в виду «Поплин — соблазнитель дам»? — спросил молодой остряк.

— От кого ты слышал эту глупость? От адмирала Аттенборо?

— Нет, от адмирала Казельна.

— Быть непонятым старшим поколением — участь каждого молодого революционера. Давайте восстанем вместе, товарищи, и сметём их в наши воспоминания о прошлом.

Учитывая ответственность Поплина за превращение несчастных новобранцев республики в пилотов-истребителей, его популярность среди молодёжи была ценным активом. Он с лёгкостью вжился в роль лидера и наставника. Глядя, как он ведёт взвод мальчиков и девочек в центр подготовки пилотов, Аттенборо сложил руки на груди и пробормотал:
— Если бы он родился в эпоху мира, думаю, он стал бы воспитателем в детском саду. Странно, как хорошо ему подходит компания детей.
Смесь сарказма и искреннего восхищения в голосе Аттенборо вызвала у Юлиана смех.

— Если командующий Поплин может превратиться из соблазнителя в воспитателя, возможно, и вы, адмирал Аттенборо, сможете расстаться с холостяцкой жизнью.

— Госпожа Целибат не выказывает никаких признаков того, что готова отпустить меня. Мы так долго были вместе — нельзя же просто так всё бросить.

Будь Аттенборо склонен к этому, он давно мог бы завести семью или возлюбленную, соответствующую его положению и личному обаянию. Но он пока не чувствовал нужды пришвартовать свой корабль где-то конкретно.

Аттенборо скрылся в своём кабинете с охапкой бумаг, а Юлиан вошёл в свой кабинет по соседству. На столе он обнаружил пачку писем. Он поощрял подобное как способ выпустить недовольство или поделиться мнением. Некоторые письма были конструктивными, другие же — просто потоками личных оскорблений.

Но Юлиан никогда не хмурился даже на письма, в которых его критиковали или порицали. Он считал, что общество, члены которого не могут злословить о своих лидерах, не заслуживает названия «открытого». Только когда целью нападок становился Ян, он выходил из себя, о чём свидетельствуют рассказы Катерины фон Кройцер и многих других.

Когда Ян был жив, простое нахождение рядом с ним, по-видимому, заставляло Юлиана казаться своего рода тихим гением, даже более одарённым в военном плане, чем сам черноволосый «чудотворец». Сегодня, когда Яна не стало, Юлиан производил иное впечатление. Изменилось лишь восприятие наблюдателей, а не сам Юлиан, но казалось, что окружающим открылась другая сторона этого юноши с тонкими чертами лица: прилежный миссионер, для которого «Записи о Ян Вэньли» стали библией.

Тем не менее Юлиан не был ни угрюмым, ни деспотичным. Не обладая лучезарной, лихорадочной самоуверенностью кайзера Райнхарда, он, казалось, просто позволил естественному ходу событий нести себя на нынешнюю позицию преемника Яна.

На данном этапе истории его фундаментальный подход как общественного деятеля был прост: ждать.

— Подданные империи почти две тысячи лет привыкали к тому, что ими управляют, что ими правят. Они думают о власти как о чём-то, что делается над ними или, в лучшем случае, для них. Почему бы им не поддержать династию Лоэнграмм, которая обещает сделать для них больше, чем когда-либо прежде? Со временем династия начнёт разлагаться и покатится по наклонной к саморазрушению. Именно тогда демократическое республиканское правление обретёт смысл.

Вот почему Юлиан верил, что сейчас правильнее всего — ждать. Изерлонская республика была ещё слишком слаба, чтобы служить ядром, вокруг которого могли бы измениться обстоятельства, и тем более чтобы активно стремиться стать таким ядром. Юлиан не ожидал, что это будет в их силах ещё на протяжении нескольких поколений.

С другой стороны, он знал и на эмоциональном, и на интеллектуальном уровне, что обстоятельства могут меняться с шокирующей быстротой. В результате, управляя вооружёнными силами республики с прицелом на долгосрочную перспективу, он постоянно размышлял о том, как они могли бы отреагировать на краткосрочные изменения. В последние месяцы 800 года этот подход принесёт весьма эффективные результаты.

«Юлиан Минц никогда не говорит от своего имени. Каждое его высказывание и мнение почерпнуто из "Записей о Ян Вэньли". Он плагиатор, не создающий ничего своего, и просто в силу того, что пережил Яна, несправедливо монополизирует всю славу».

Ответ Дасти Аттенборо на жестокую клевету такого рода в адрес Юлиана весьма поучителен:

— Юлиан Минц был исполнителем, а не композитором, переводчиком, а не автором. Именно этого он и хотел, и действительно стал исполнителем и переводчиком высочайшего класса. Он ни разу не скрывал своих образцов и никоим образом не заслуживает клейма плагиатора. Никакая музыка не бывает настолько возвышенной, чтобы тронуть слушателей, не будучи исполненной.

Юлиан никогда не выступал в свою защиту. Он отказывался потакать желанию самооправдания, оставаясь до самого конца преемником и проповедником Яна Вэньли. Это было именно то, что, по мнению некоторых историков, ставило его выше толпы. Конечно, никто не может отрицать его заслуг в том, что жизнь, достижения и мысли Яна Вэньли были зафиксированы в почти идеальной форме для будущих поколений — даже если иногда возникают сомнения в точности и объективности этих записей.

Но если стратегией Юлиана было ожидание, то ждать ему пришлось недолго. В середине октября Борис Конев прибыл на Изерлон с самой взрывной новостью со времён майского разоблачения заговора с целью убийства Яна Вэньли:

— Маршал фон Ройенталь, генерал-губернатор Новых земель Галактической Империи, поднял восстание против кайзера Райнхарда!

II

— Перед тем как отправиться на Хайнессен, кайзер и его свита остановятся на планете Урваши в системе Гандхарва для поминальной службы у кенотафа павшим в Великом походе.

Таков был маршрут имперского турне по Новым землям. Ничего после визита на Урваши ещё не было окончательно определено, кроме возвращения кайзера в столицу в начале февраля. Отчасти это объяснялось тем, что Райнхард не любил связывать себя графиками.

Основными членами его свиты были старшие адмиралы Мюллер и Лутц, вице-адмирал фон Штрайт, коммодор Кисслинг, лейтенант фон Рюкке и Эмиль фон Зелле. Примечательным и, возможно, ошибочным было отсутствие гражданских чиновников. Группа врачей Райнхарда также должна была сопровождать его, как и, разумеется, экипаж его флагмана «Брюнхильда» и эскадра сопровождения.

Райнхард всегда имел склонность быть «в меньшей степени кайзером-воином, чем воином-кайзером», как выражались историки. Со времён, когда он был лишь одним из командующих флотом в династии Гольденбаумов, он всегда чувствовал себя счастливее среди войск на палубе военного корабля или на военном объекте, чем в окружении красавиц при дворе. Несомненно, его солдаты тоже находили своего кайзера более блистательным в его чёрно-серебряном мундире, нежели любую дочь знатного рода, облачённую в шелка и драгоценности.

Имперская свита прибыла на Урваши 7 октября, на день раньше намеченного срока.

Условия на Урваши как на обитаемой планете были схожи с феззанскими. Климат был холодным, а водные ресурсы — драгоценными. Однако, поскольку воды требовалось лишь для удовлетворения нужд размещённых на планете войск, фактически единственной обитаемой частью планеты был оазис площадью шестьсот квадратных километров, разбитый вокруг искусственного озера площадью восемьдесят квадратных километров. В прошлом там базировался маршал Карл Роберт Штайнмец (ныне покойный) со своим флотом, но в настоящее время планета была домом для пятисот тысяч солдат Сил безопасности Новых земель. Если бы на Хайнессене, в резиденции генерал-губернатора, вспыхнула чрезвычайная ситуация, Урваши должна была послужить основной военной базой до прибытия подкрепления из имперской столицы на Феззане. В результате примерно десятая часть Сил безопасности была размещена на этой холодной, полупустынной планете.

Кайзера и его свиту приветствовал на планете командующий базой Урваши вице-адмирал Альфред Алоис Винклер. После обеда со старшим офицерским составом базы они в 21:10 перешли в соседний гостевой дом. Несмотря на несколько претенциозное название, гостевой дом соответствовал стилю династии Лоэнграмм, практически не предлагая роскоши. Даже картины маслом в холле были работами победителей различных конкурсов, проводившихся среди расквартированных на планете войск. Если зайти в этом слишком далеко, подобное могло граничить с сарказмом.

Мюллер и остальные оставили кайзера в совмещённой библиотеке и гостиной в 22:40. Не слыша пока приближающихся шагов Дрёмы, Райнхард снял с полки первый том «Основания Союза Свободных Планет» и сел на диван почитать. Его телохранитель Эмиль фон Зелле поставил на стол стакан лимонада и вышел из комнаты. Но в 22:30 дверь распахнулась, и Эмиль снова появился с напряжённым лицом.

— Что случилось, Эмиль? — спросил молодой кайзер, улыбнувшись мальчику.
«Он боготворит землю, по которой ступает Ваше Величество», — сказал однажды Миттермайер, и хотя он имел в виду шутку, это было очень близко к буквальной истине.

— Ваше Величество, адмиралы Лутц и Мюллер говорят, что им нужно срочно поговорить с вами. Могу я их впустить?

Эмилю показалось, что кайзер даже приветствовал это прерывание своего праздного времяпрепровождения. В дверях показалась высокая фигура Корнелиуса Лутца.

— Прошу прощения за вторжение, Ваше Величество, но мы должны немедленно приготовиться к отъезду. Охрана базы ведёт себя подозрительно.

Глаза Лутца приобрели фиолетовый оттенок, что часто случалось, когда обычно невозмутимый и надёжный стратег становился взволнованным или напряжённым. Виттенфельд называл его «человеком, которому нужны солнечные очки, чтобы играть в покер», но сейчас было не до шуток. Райнхард перевёл свой ледяной голубой взгляд на Лутца, закрыл книгу и поднялся на ноги. Эмиль протянул ему куртку.

Верный Найдхард Мюллер занял позицию за дверью, чтобы защитить своего юного сюзерена. Когда Райнхард вышел, Мюллер переложил бластер в левую руку, чтобы отдать честь правой.

— Вольно, Мюллер, — сказал Райнхард, откидывая золотистые волосы со лба. — Просто скажите мне, что, во имя небес, происходит.

Мюллер объяснил, что незадолго до этого они заметили солдат, поспешно снующих туда-сюда как внутри, так и снаружи базы. Кроме того, видеосвязь была прервана. Казалось, кайзеру лучше на время вернуться на свой флагман «Брюнхильда».

В 23:37 Райнхард, Мюллер и Эмиль сели на заднее сиденье наземной машины. Кисслинг сел за руль, а Лутц — на место рядом с водителем. Было ещё две машины, которые быстро заполнились членами личной охраны Райнхарда. Те, кому не хватило места, были вынуждены остаться.

Как только машины тронулись, Райнхард с некоторой тревогой спросил:
— Где фон Штрайт? И фон Рюкке?

Мюллер выглядел серьёзным.
— Не знаю, Ваше Величество, — ответил он. — На данный момент даже наше собственное положение неясно.

— Но вы точно знаете, что мы в опасности, — сказал Райнхард не без тени иронии — как раз в тот момент, когда по его лицу скользнул луч прожектора.

По машине со всех сторон были выпущены энергетические лучи, поднявшие столбы белого дыма. Мастерство Кисслинга и системы уклонения самой машины уберегли их от прямого попадания, но Райнхард больше не мог отрицать, что Мюллер и остальные рассудили верно.

В свете фар и на инфракрасном мониторе впереди возникла группа вооружённых солдат, за которыми следовали огни фар и сирены других машин.

Кисслинг издал негромкий свист.
— Похоже на целый полк.

— Они послали целый полк, чтобы убрать кайзера Галактической Империи и двух старших адмиралов? Никогда ещё я не чувствовал такого неуважения к себе, — пробормотал Лутц, хотя и с некоторой напускной весёлостью. Фиолетовый оттенок давно исчез из его глаз. С того момента, как грозившая им опасность перестала быть гипотетической, его напряжение фактически спало, и к нему вернулись почти обыденное хладнокровие и решительность, подобающие фронтовому офицеру.

Свет их фар внезапно высветил пять вооружённых солдат прямо на их пути.

Машина начала замедляться, но как только обнаружилось, что солдаты наводят на них стволы ионных винтовок, она снова ускорилась. Пассажиры почувствовали мягкие толчки и увидели в окна, как тела солдат отлетают в стороны и назад.

Мюллер крикнул: «Простите, Ваше Величество!» — и навалился всем телом на Райнхарда и Эмиля. Через полсекунды одиночный луч прошил машину насквозь справа налево на высоте окон. Спина куртки Мюллера и несколько прядей песочных волос на его затылке обуглились.

— Мюллер! Вы в порядке?

— Да, Ваше Величество. Не беспокойтесь — я довольно толстокожий, особенно со спины. — Выдав эту ужасную шутку, он выхватил бластер и приподнялся, чтобы выглянуть в окно. — Думаю, нам придётся признать, что вся база ополчилась против Вашего Величества.

— Вы хотите сказать, что Ройенталь предал меня?

Голос Райнхарда был холодным как лёд. Сильные страсти не всегда принимают форму огненного ветра или грохочущего грома; некоторые больше похожи на метель.

Но Мюллер ответил, не дрогнув:
— Я не хочу возводить напраслину на коллегу. Но Ваше Величество обязаны избегать опасности. Если я несправедливо оклеветал его, позвольте мне загладить вину позже. Сейчас безопасность Вашего Величества должна быть на первом месте.

В его глазах было то же серьёзное выражение, что и у Эмиля. Райнхард взглянул на своего юного телохранителя и заставил себя улыбнуться.

— Не терзай себя напрасными тревогами, Эмиль, — сказал он. — Я уже решил, что умру в более живописном месте, чем это. Могила кайзера на Урваши — это звучит просто неправильно.

Машина резко вильнула, чтобы избежать столкновения с другим автомобилем, несущимся прямо на них. Райнхард ударился волосами о стекло. Мюллер выстрелил из бластера из окна с правой стороны. Выпрямившись, кайзер заговорил снова.

— Если это действительно восстание Ройенталя, он учёл всё до мельчайших деталей. Возможно ли, что мы уже в ловушке?

Лутц и Мюллер молчали. Казалось, Райнхард вёл диалог между своим разумом и чувствами, и даже если слова были обращены к ним, было бы странно сочувствовать той или иной стороне.

С бластером в руках Лутц другой рукой настраивал систему связи на приборной панели со стороны пассажира. Наконец ему удалось связаться с флагманом «Брюнхильда». Сквозь сильные помехи они услышали голос коммодора Зайдлица, капитана корабля. Тот сообщил, что «Брюнхильда» также подверглась атаке с поверхности планеты и в настоящее время ведёт ответный огонь.

III

Военный космопорт уже находился под контролем мятежников. Как только это стало ясно, их машина резко повернула в сторону искусственного озера. Теперь они были одни, где-то позади потеряв две другие машины.

Оранжевый свет запульсировал впереди, служа ещё одним доказательством того, что нападение на Райнхарда и его адмиралов не было мелкой операцией.

— «Брюнхильда» взлетит из космопорта, а затем сядет на озеро для посадки, — объяснил Лутц.

Когда они наконец достигли озера, то увидели, что вода в нём неистово бурлит, а в ночное небо из окружающего леса поднимаются пламя и дым. Но над всем этим небом доминировал элегантный силуэт космического корабля, сияющего чистой белизной, когда он скользил по невидимой глади воды к ним. Прекрасный, непобедимый военный корабль «Брюнхильда» пришёл за своим единственным господином.

Они бросили машину у берега озера и побежали к «Брюнхильде», коснувшейся воды, но тут увидели силуэт, выскочивший из темного леса перед ними. Мюллер и остальные подняли оружие.

— Ваше Величество! Ваше Величество! Слава богу, вы в безопасности. Один Всеотец уберёг вас от вреда.

Голос мужчины выдал его личность. Под маской из чёрной копоти скрывался лейтенант Теодор фон Рюкке, второй адъютант Райнхарда. Если бы это открытие запоздало хоть на секунду, этот верный слуга кайзера был бы застрелен коллегой не менее преданным — но не было времени даже на горькую усмешку по этому поводу.

Группа фон Рюкке получила ложное сообщение о том, что кайзер уже спасся. Обнаружив ложь, он начал лихорадочные поиски своего сюзерена, в конце концов добравшись до озера «на всякий случай».

— Адмирал фон Штрайт и остальные ждут впереди.

— Тогда «Брюнхильда» должна немедленно взлетать.

— Стойте, Ваше Величество! — Тон Лутца был резким, а в глазах снова вспыхнул фиолетовый свет. — Если это восстание не было спонтанным, враг уже может ждать на орбите.

За этим замечанием последовало тяжёлое молчание. Наконец Райнхард заговорил голосом, полным недовольства:
— И кто же, позвольте спросить, этот «враг»? Ройенталь, я полагаю, даже если вы воздерживаетесь от произнесения имени из-за отсутствия доказательств…

— Позволю себе воспользоваться выражением адмирала Мюллера: как генерал-губернатор Новых земель маршал фон Ройенталь несёт ответственность за обеспечение безопасности Вашего Величества. И тем не менее произошло то, что произошло. Как бы прискорбно это ни было, я не могу согласиться с тем, что он не заслуживает порицания за это.

Лутц по натуре не был склонен так думать. Без сомнения, слухи о готовящемся мятеже Ройенталя наложили свой отпечаток даже на этого честного солдата. Он ни в коем случае не был в плохих отношениях с Ройенталем, но именно поэтому он должен был провести черту в своём официальном качестве.

— В любом случае, пойдёмте на корабль, — сказал Мюллер. — Даже если она останется на поверхности, Ваше Величество будете в безопасности на борту «Брюнхильды». Любая реакция на эти события, я полагаю, может последовать позже.

Разумность предложения Мюллера избавила и Лутца, и Райнхарда от дальнейшего противостояния. Группа двинулась вглубь хаоса чёрного и оранжевого цветов, бомбардируемого чередующимися каскадами ледяного и обжигающего воздуха. Пламя звало ветер, ветер нёс дым, а дикая пляска искр и пепла терзала их слух угрожающей песней.

Раздался крик, и из лесных теней вынырнули тёмные фигуры, окружая их. Солдаты Сил безопасности Новых земель. Когда пятеро спутников Райнхарда образовали стену вокруг него, его ослепительная золотая грива привлекла взгляды солдат.

Один из них, стоявший прямо перед ними, ахнул: «Кайзер!» Его благоговение было очевидно не только в голосе, но и во всём облике. Он держал ствол оружия поднятым, но палец на спусковом крючке, казалось, ослабел прямо у них на глазах.

Райнхард сделал шаг вперёд.
— Значит, вы сохранили остатки рассудка, — сказал он. — Воистину, я ваш кайзер.

Мюллер попытался остановить его, но кайзер придержал его одной рукой, распахивая куртку перед оружием солдат. В этот момент свет и тьма, казалось, сами стали его подчинёнными, существуя лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту и власть молодого императора.

— Стреляйте же в меня. Есть только один Райнхард фон Лоэнграмм, и только один человек войдёт в историю как его убийца. Кто станет этим человеком?

— Ваше Величество! — Мюллер снова попытался встать между Райнхардом и солдатами. Райнхард тихо, но твердо оттолкнул своего верного адмирала.

Знатные военачальники династии Гольденбаумов принуждали к повиновению высокомерием и бахвальством, но до этого момента Райнхарду никогда не требовалось следовать их примеру. Его несравненных достижений и стратегического гения было достаточно, чтобы завоевать полное доверие и преданность своих войск. Его развевающиеся золотые локоны и полубожественный облик даже сделали его объектом страстного поклонения.

«Будь кайзер Райнхард невзрачен на вид, его люди не выказывали бы ему такого почтения». На злобные мнения подобного рода можно было ответить просто: ни у кого из тех, кто противостоял Райнхарду в бою, не было причин позволять ему победить просто потому, что он был красив. Его солдаты поклонялись ему в той степени и в той манере, которые соответствовали его способностям.

Как бы то ни было, в тот момент в лесу на Урваши люди Сил безопасности Новых земель были явно подавлены авторитетом Райнхарда. Стволы оружия, направленные в его грудь, дрожали так сильно, что они, казалось, уже не были способны попасть в намеченную цель.

Порыв обжигающего ветра бросил волны оранжевого света на противостояние. В тот момент, когда чёрные тени уступили этому свету, кто-то закричал:
— Чего вы ждёте? За голову кайзера назначена награда в миллиард рейхсмарок!

Это подстрекательство побудило нескольких солдат к действию. Как только несколько стволов, казалось, перестали дрожать, одинокий солдат в задних рядах опередил своих коллег криком:
— Да здравствует Кайзер!

Выкрикивая эти слова, он открыл огонь по людям, которые секунду назад были его союзниками.

Когда беспорядочная перестрелка стихла, на земле остались лежать семеро убитых. Семеро мужчин всё ещё стояли: Райнхард, его свита и солдат, крикнувший «Да здравствует Кайзер!». Мюллер был ранен в правую руку, защищая кайзера. У Кисслинга текла кровь из правой щеки, а фон Рюкке получил лёгкие ранения левой руки, но никто не был убит — маленькая удача среди великого несчастья.

Солдат Сил безопасности бросил оружие и простёрся перед Райнхардом в нижайшем извинении.

— Как твоё имя? — спросил его Райнхард.

— Слушаюсь, Ваше Величество. Ефрейтор Мейнхоф, Ваше Величество. Меня подговорили другие, но даже в этом случае я заслуживаю смерти за преступление — наведение оружия на вашу особу. Смилуйтесь, молю вас…

— Хорошо. Ты повышен до сержанта с этого самого момента. Полагаю, ты сможешь провести нас к «Брюнхильде», сержант Мейнхоф?

Мейнхоф пошёл впереди, словно во сне, с лицом, полным религиозного восторга. К озеру, по его словам, вела короткая дорога, непроходимая для машин.

Оставив позади пламя и дым, они бежали через лес около минуты, прежде чем новоиспечённый сержант был сражён лучом, выпущенным откуда-то впереди и пробившим дыру прямо посреди его лица. Лутц открыл ответный огонь ещё до того, как несчастный Мейнхоф коснулся земли. Человек, застреливший его, сам получил заряд в лицо и с криком повалился на землю.

Лутц придвинулся ближе к Мюллеру, чья правая рука была обмотана окровавленным платком.
— Нам повезло, что он был один, но их будет больше, — прошептал он. — Я останусь здесь и задержу их. Вы доставьте Его Величество в целости на борт «Брюнхильды».

— При всём уважении, адмирал Лутц, не глупите.

— Глуплю? Если вы забыли, я на пять лет старше вас. Вы обязаны проявлять ко мне больше уважения. Я лишь собираюсь выполнить обязанности старшего офицера.

— Прошу прощения, — сухо сказал Мюллер. — Но эта ответственность лежит и на мне. К тому же у вас есть невеста, в то время как я ничем не связан. Останусь я.

— И какой от вас будет толк с раненой рукой?

— Адмирал…

— Займитесь обязанностями, которые можете выполнить только вы. А теперь хватит формальностей, если не хотите, чтобы я прострелил вам и вторую руку.

Мюллер уступил. Время было дорого, и он должен был признать правоту Лутца. Преследующим их врагам не было конца. Кто-то должен был остаться и выиграть остальным время, хотя бы несколько минут. Если бы только они не разминулись с личной охраной кайзера во время погони на машинах — но теперь было поздно об этом сокрушаться. Лутцу также было больно оттого, что они потеряли Мейнхофа, не успев выяснить, кто его «подговорил».

Лутц отмахнулся от предложений Кисслинга и остальных остаться вместо него, приняв лишь новые энергокапсулы для своего бластера.

Видя, что Лутц всё решил, Райнхард взял руки своего адмирала в свои. Если он поддастся чувствам сейчас, вся преданность Лутца пойдёт прахом. У кайзера был свой путь, и только он мог по нему пройти.

— Лутц.

— Да, Ваше Величество.

— Я не желаю производить вас в маршалы посмертно. Возьмите столько времени, сколько вам нужно, но обязательно возвращайтесь.

— Ваше Величество, я намерен принять маршальский жезл из ваших рук живым. — Лутц сохранял самообладание. Он даже улыбнулся. — Я имел честь участвовать в основании империи Вашего Величества. Если повезёт, я также разделю грядущие покой и процветание.

Лутц взглянул на Мюллера. «Железная стена» кивнул, затем почтительно взял Райнхарда под руку.
— Мы должны идти, Ваше Величество, — сказал он.

Золотистые волосы Райнхарда засияли в свете огня ещё ярче.

— Лутц, когда вы больше не сможете стрелять, сдавайтесь. Ройенталь знает, как обращаться с героем.

Лутц отдал честь, но в ответ не произнёс ни «да», ни «нет». Он смотрел, как Райнхард и остальные уходят, в последний раз отдав честь, когда кайзер оглянулся, а затем неспешно зашагал в сторону деревьев у тропы, чтобы занять укрытие.

Предел терпения Лутца не был испытан. Через десять секунд появилось около взвода преследователей. Лутц открыл огонь.

Преследователи заметно отпрянули. Они знали Лутца как великого полководца, но и представить не могли, что он такой меткий стрелок.

Всего за две минуты бластер Лутца сразил восемь человек, половина из которых погибла мгновенно. Несмотря на пламя и неумолимо приближающихся врагов, он сохранял безупречное спокойствие. Полускрытый за огромным деревом, иногда даже находя время, чтобы стряхнуть с себя сыплющиеся сверху искры, Лутц стойко держал оборону. Услышав призывы сдаться, он невозмутимо ответил:
— Сдаться? И лишить вас возможности увидеть, как умирает старший адмирал династии Лоэнграмм? Собираетесь ли вы отправиться вслед за мной или нет, почему бы вам не смотреть и не учиться?

Затем он вытянул руку, такую же несгибаемую, как и его дух, и снова спустил курок.

Казалось, его собственная воля изливается из ствола потоками чистой энергии. Преследователи, казалось, забыли о своём численном превосходстве — каждый из них отчаянно вёл ответный огонь, словно сражаясь с ним один на один. Они ныряли в лес, спасаясь от его смертоносной точности, но пламя выгоняло их обратно.

Заряжая свою третью и последнюю энергетическую капсулу, Лутц гадал, когда же именно «Брюнхильда» взлетит. Он чувствовал раздражение не за себя, а за Райнхарда и остальных.

Языки пламени бешено метались. Красный и чёрный, тьма и свет, боровшиеся за превосходство над ним, были оттеснены всеозаряющим серебристым сиянием. Посмотрев в небо, Лутц увидел военный корабль, который знал каждый солдат Галактической Империи. Величественная птица чистейшего белого цвета, расправляющая крылья среди гущи энергетических лучей, бесполезно взмывающих к ней с поверхности планеты. Зрелище было великолепным.

Трансцендентный момент миновал. Лутц увидел, как тонкий луч белого света пронзил его под левой ключицей, а затем почувствовал, как он вышел из спины прямо рядом с левой лопаткой. Боль взорвалась в месте удара, заполняя всё тело. Лутц отступил всего на полшага, слегка нахмурился и уложил ещё двоих преследователей двумя нажатиями на курок. Он прижал левую руку к груди мундира и почувствовал неприятную липкость. Крошечные змейки тёмного, влажного цвета потекли сквозь пальцы и поползли вниз.

Всё ещё стоя на ногах, он ещё раз нажал на курок, который теперь казался очень тяжёлым. Пока его цель билась в предсмертной судороге на фоне пламени, левая сторона черепа Лутца была пробита ответным выстрелом по диагонали. Из уха хлынула кровь. Пламя исчезло из поля его зрения, оставив лишь темноту.

— Мой кайзер… боюсь, я не смогу сдержать обещание принять маршальский жезл живым. Я буду ждать вашего выговора в Вальхалле — но пусть это случится ещё нескоро…

Солдаты в лесу видели, как несгибаемый генерал рухнул у корней огромного дерева, которое только что начало гореть. Они знали, что он смертельно ранен, но никто не решался подойти, чтобы подтвердить его смерть. Лишь когда горящая ветка рухнула на него сверху, они наконец убедились, что их грозный противник мёртв.

IV

Весть о беспорядках на Урваши, разумеется, вскоре достигла Ройентала на Хайнессене. Если он и был ошеломлён на мгновение, то это мгновение было слишком коротким, чтобы кто-либо из присутствующих заметил.

— Найдите кайзера и его свиту как можно быстрее и обеспечьте их безопасность. Кроме того — адмирал Грильпарцер, немедленно ведите флот к Урваши, чтобы восстановить порядок и прояснить ситуацию.

Других приказов отдавать было нельзя. Если бы кайзер был у него в руках, он мог бы защищаться. Если Райнхард вернётся на Феззан, он вызовет Ройенталя, чтобы судить его как преступника. Наказание в сторону, но то, что с ним поступят так из-за событий, о которых он не имел ни малейшего представления, было чем-то, чего гордость Ройенталя не могла допустить — особенно когда казалось несомненным, что неприятные личности вклинятся между ним и кайзером.

Сообщения с Урваши были немногочисленны и крайне противоречивы, но одна ужасающая подробность вскоре подтвердилась: судьба старшего адмирала Корнелиуса Лутца.

— Лутц мёртв?

Голос Ройенталя впервые дрогнул. В тот момент он отчетливо услышал, как за ним закрываются двери. Не только путь к отступлению был отрезан, он потерял один из возможных маршрутов из настоящего в будущее. Любая возможность прояснить недоразумение, оставить прошлое в прошлом и примириться с кайзером была утрачена навсегда. Иначе он этого видеть не мог.

— Что вы будете делать, Ваше Превосходительство? — спросил старший адмирал Бергенгрюн. Бергенгрюн был генерал-инспектором вооружённых сил и был достаточно бесстрашен, чтобы беспрекословно принять приказ умереть на месте, но даже он едва сдерживал страх. Его лицо казалось совершенно бескровным.

— Всё именно так, как вы слышали, Бергенгрюн. Оказывается, я первый предатель в истории империи Лоэнграмм.

— Ваше Превосходительство, я знаю, что это катастрофа беспрецедентного масштаба, но наверняка если вы объясните Его Величеству, что не имели никакого отношения к этому…

— Слишком поздно для этого! — огрызнулся Ройенталь, словно сердито отталкивая собственную судьбу.

Он был невиновен. Почему невиновный человек должен ползать на коленях, отчаянно и униженно оправдываясь? «Нелепо», — подумал он, и эта мысль наполнила его, подобно приливу. Неужели именно так должна быть вознаграждена его служба кайзеру?

— Я не против склонить голову перед кайзером, — сказал он. — Я его вассал, так что это вполне естественно. Но…

Ройенталь не закончил мысль, но Бергенгрюн мог сам дополнить непроизнесённые слова: «Но склонить голову перед фон Оберштайном и Лангом?». Поскольку он разделял неприязнь своего начальника к военному министру, Бергенгрюн не решился высказать собственное мнение. Мелодия тишины звучала такта три, прежде чем Ройенталь заговорил снова.

— Стать предателем — это одно. С этим я могу жить. Но становиться предателем по воле других мне неинтересно.

Чёрный цвет его правого глаза имел почти скорбный оттенок, но в синеве левого сверкала неистовая решимость. Он не впал в замешательство из-за неожиданности ситуации, и отсутствие этой располагающей к себе уязвимости означало, что его часто понимали неправильно. В этом отношении он напоминал фон Оберштайна, хотя подобное сравнение вряд ли бы его обрадовало.

— Кстати, Бергенгрюн, что будете делать вы?

— Делать, сэр?

— Если намерены остаться верным кайзеру, убейте меня здесь и сейчас. Я стану для него бедой. Или, возможно, я уже ею стал…

Бергенгрюн с опаской наблюдал, как губы Ройенталя искривились в самоироничной усмешке.
— Я вижу только одну вещь, которую могу сделать, — сказал он. — Сопроводить Ваше Превосходительство, без оружия, на аудиенцию к Его Величеству, чтобы доложить, что вы не принимали абсолютно никакого участия в этом заговоре.

— Бергенгрюн, меня уже однажды подозревали в измене кайзеру. Два раза — это слишком много. И я уверен, что кайзер с этим согласен.

— Если подозрение ложно, его нужно развеять, будь то во второй, в третий или в сотый раз. Это не та область, где стоит жалеть усилия.

Разум Ройенталя видел истину в словах генерал-инспектора. Но этот разум не мог совладать с пламенем, что поднималось в его груди и поблёскивало в его разноцветных глазах.

— Предположим, мы действительно отправимся к кайзеру без оружия. Вы уверены, что нас не прикончат по приказу военного министра или заместителя министра внутренних дел где-нибудь по дороге или прямо перед прибытием?

Бергенгрюну нечего было ответить.

— Я не собираюсь терпеть жалость будущих поколений из-за того, что стал первым номером в расстрельном списке фон Оберштайна.

«Если такова моя судьба, то куда лучше…» Но даже Ройенталь знал, что нужно прикусить язык и оставить эти слова непроизнесёнными.

— В любом случае, — сказал он, — если меня несправедливо осудят, это может быть только заговором этой ходячей гадины Ланга. Мне даже всё равно, правда это или нет. Я хочу так думать, так что позвольте мне. Мастер стратегии вроде Яна Вэньли — это одно. Но оказаться в наручниках из-за такого человека, как Ланг, и доживать свои дни в позоре — это унижение, которое я не смогу вынести.

Внезапно он задумался: какая участь ждала их после окончания боёв? Неужели они станут псами в позолоченных ошейниках, рассаженными в золотых клетках при дворе, чтобы стареть в разврате и праздности? Неужели ему суждено гнить по кусочкам среди мира и томления?

В эпоху мира Ян Вэньли мог бы жить спокойной жизнью. Очевидно, он сам этого хотел, хотя и умер, не достигнув цели. Между тем, его пережили те, для кого мир был невыносимой праздностью. Возможно, Создатель и впрямь был беспристрастен — в том, что относился ко всем своим творениям с одинаковой злобой.

«Ты родился, чтобы сделать меня и свою мать несчастными».

Так сказал отец маленькому Ройенталю. С этим нельзя было спорить, потому что это было правдой. Одно его существование приносило несчастье его родителям, даже если это было не по его воле.

Ройенталь гадал, был ли для него открыт другой путь. Мог ли он создать семью, жить в мире и комфорте?

Маловероятно.

За эти годы его искренне любило достаточно женщин, чтобы составить несколько взводов. Практически все они обладали красотой много выше среднего, и по крайней мере целый взвод соответствовал всем требованиям, чтобы быть женами и матерями.

Это он сам не соответствовал стандартам. Ему явно не хватало качеств мужа и отца, и он не стремился их восполнить.

— Род фон Ройенталь закончится на мне. К счастью, ни братьев, ни сестёр. Нашего племени больше не будет, чтобы тревожить будущие поколения.

Ройенталь произнёс эти слова своему другу Миттермайеру, будучи пьяным. На следующий день он принёс Миттермайеру букет цветов. «Для вашей жены», — пробормотал он. Он вспомнил, что у Миттермайеров не было детей, и пожалел о своих необдуманных словах. Миттермайер серьёзно принял цветы от имени жены, зная, что психология друга не позволит ему извиниться прямо, как бы ни был ясен его смысл.

Миттермайеры были женаты, но бездетны. Ройенталь не был женат и даже не хотел детей, и тем не менее он был отцом. Одно это было доказательством существования злобного творца. Его разноцветные глаза взирали на его жизнь с холодным отстранением. Будет ли так же с его смертью? Ройенталь испытывал желание стать свидетелем момента собственной гибели. Эта мысль напомнила ему жестокую легенду из древней истории о великом полководце, который выколол себе глаза, чтобы они могли засвидетельствовать падение его бывшей родины.

— Если детство кажется счастливым временем, то лишь потому, что его можно провести, не зная своего истинного «я».

Ройенталь сказал это Миттермайеру, когда их окружили дети с лихорадочным восхищением в глазах. «Два столпа» имперского флота посещали Академию для детей, чтобы выступить перед учениками. Оба они чувствовали неловкость, произнося официальные речи с трибуны, поэтому закончили пораньше и присели под вязом в углу школьного двора, чтобы пообщаться с детьми.

Миттермайер бросил взгляд своих серых глаз на коллегу, но ничего не сказал. Он продолжал пожимать руки восторженным детям, пока очередь наконец не иссякла.

— Значит ли это, что оно похоже на опьянение? — спросил он тогда. — Или на протрезвление?

— Хороший вопрос. В любом случае, тебе повезло больше, если ты сможешь умереть пьяным.

Именно так Ройенталь и чувствовал на самом деле. Конечно, под «опьянением» он мог подразумевать и другие виды упоения, такие как любовь или верность. Он никогда не вдавался в подробности этой идеи ни с кем.

— Дворяне не подлежат исправлению. Они должны быть уничтожены.

Эта идея укоренилась во внутреннем мире Ройенталя ещё в детстве. Он знал, насколько губительным было затхлое болото дворянского общества для психики его матери. Это знание было навязано ему против воли.

Но династия Гольденбаумов потратила пять столетий на воспитание психологии подданных у тех, кем правила, внушая им веру в свою святость и бессмертие. Это удерживало Ройенталя в невидимых железных оковах — он мог бить ногой землю, но не мог взлететь.

Когда он узнал, что Райнхард стремится свергнуть династию и узурпировать трон кайзера, Ройенталь был потрясен. Психологические барьеры, оказавшиеся для него непреодолимыми, не значили ничего для этого мальчика, который был младше его на девять лет и намеревался взлететь высоко над ними на золотых крыльях.

Именно в тот момент он осознал, насколько огромна разница в амбициях, отделяющая великих людей от обычных.

Одна часть самоиронии и девять частей восхищения изменили ход жизни Ройенталя. Вместе со своим близким другом Миттермайером он поставил жизнь на карту ради этого златокудрого юноши и преуспел. Но продлится ли этот успех вечно? Даже до этих новых событий слишком многое было неопределенным. А после нападения на Райнхарда и гибели Лутца на Урваши — как можно восстановить то, что было потеряно?

Его единственной надеждой было найти и защитить самого пропавшего кайзера. В противном случае его шанс объяснить, что нападение произошло не по его воле, был бы потерян навсегда. Ну, возможно, не навсегда, но он предпочёл бы стоять на равных с Райнхардом и всё рационально объяснить, чем молить о пощаде в качестве военнопленного.

— Жаль, что мы не смогли выпить вместе в последний раз, Миттермайер. Хотя я сам виноват в том, что не смог этого сделать…

Он почувствовал укол печали. «Мой друг, медововолосый "Свирепый волк", ты наверняка рискнешь жизнью, чтобы защитить меня перед кайзером. Но злоба, вставшая между кайзером и мной, перевешивает даже твоё благодушие. Моя гордость не оставляет мне иного выбора, кроме как сражаться».

«И если я должен сражаться, я буду сражаться всем, что у меня есть. Я не пожалею сил для достижения победы. Сделать меньше было бы оскорблением для кайзера…»
Мысли о кайзере Райнхарде не причиняли ему боли. Напротив, он почувствовал редкий подъём, пробежавший по спине. Он сопровождался своего рода дрожью, но Ройенталю удалось подавить внутренний энтузиазм и силой перенаправить внимание.

— Что делает Трюнихт? — спросил он.

— Он вам нужен, Ваше Превосходительство? — спросил Бергенгрюн с некоторым вызовом после минутного удивления. Ройенталь всегда выказывал отвращение даже при необходимости произнести имя своего высшего советника вслух. Зачем же делать это сейчас, когда присутствие этого человека было нежелательным как никогда?

— Даже от Трюнихта есть польза. Конечно, не в благородных делах. Давайте сначала покончим с неприятными делами. Введите его.

— Мне нужно будет сначала согласовать это с генеральным директором по гражданским делам.

— Нет, в этом нет необходимости. — Даже бесстрашный Ройенталь слегка побледнел при этой мысли. Генеральный директор Юлиус Эльсхаймер был женат на младшей сестре Лутца. Нельзя было ожидать, что он сохранит невозмутимость, учитывая вину Ройенталя в смерти его зятя.

Во время штурма Изерлона Лутц служил заместителем Ройенталя. Он всегда заслуживал доверия, которое люди в него вкладывали. Ройенталь был уверен, что он погиб на Урваши, защищая кайзера. Прекрасный, порядочный человек, проживший жизнь без тени бесчестия.

Через полчаса в кабинет Ройенталя прибыла его полная противоположность — человек, который, казалось, был с головы до ног измазан бесчестием, ставшим жидким. Всякий раз, когда Ройенталь видел Трюнихта, он чувствовал новое презрение к политической системе, которая взрастила и вознаградила его должностные преступления.

— Ледниковый темп республиканского демократического правления часто разочаровывает массы, — сказал однажды Ройенталь. — Если я смогу удовлетворить их скоростью, они быстро забудут свою привязанность к демократии.

На передовой его администрации этот желчный и презрительный взгляд уже подтверждался делом. В правительственных учреждениях и общественных институтах услуги для граждан, которые когда-то были почти мертвы, начали восстанавливаться. Каждый день на его стол ложились отчеты об успехах, столь незначительных, что ему было больно их читать: «Скоростная подземная железная дорога теперь ходит по расписанию». «Прежде высокомерные сотрудники районных управ стали относиться к гражданам с добротой».

«Видите? — думал он. — Те, кто называют себя государственными служащими, боятся только наказания со стороны тех, кто обладает властью. Они уж точно не выказывают никакой преданности гражданам, предполагаемым правителям в условиях демократии»…

Трюнихт приветствовал генерал-губернатора со своей обычной безупречной джентльменской манерой. Ответное приветствие Ройенталя было формально совершенным.

— У меня для вас есть небольшое дело, — сказал он.

— Ваше желание для меня закон.

— Прежде чем мы перейдем к делу, позвольте задать вам вопрос, который я давно хотел задать. Вы ведь не станете утверждать, надеюсь, что ваше плачевное поведение было призвано послужить предостережением для будущих поколений и способствовать здоровому развитию демократического республиканизма…?

— Маршал фон Ройенталь, вы проницательны как никогда! Как приятно, когда твои истинные намерения признают.

— Что…?

— Шутка, конечно. У меня нет интереса играть роль мученика. Не хотелось бы разочаровывать, но поведение, о котором вы говорите, было на благо мне и никому другому.

Этот человек был воплощением охлократии в галстуке. Как ещё его можно было назвать? И всё же Ройенталь не мог избавиться от подозрения, что Трюнихт — не просто коррумпированный политик. Он пережил Яна Вэньли — переживёт ли он и Ройенталя? Позволив демократии сгнить и высосав мозг из её костей, погубит ли он и автократию, чтобы в конце концов полакомиться её трупом? Перспектива была слишком правдоподобной — если только кто-то не возьмет на себя ответственность за избавление от него.

Ройенталь повернулся к Бергенгрюну.
— Генерал-инспектор, найдите для этой крысы подходящую клетку. — Он мотнул подбородком в сторону Трюнихта, словно указывая на что-то нечистое; даже его поверхностная вежливость теперь исчезла. — Она может пищать по-человечьи, но слушать не обязательно. Обязательно подкармливайте её время от времени. Мы могли бы почувствовать укол совести, если бы она сдохла с голоду.

Трюнихта окружили солдаты и уволокли прочь. В его глазах не промелькнуло ни тени страха, что можно было бы счесть достойным восхищения, будь это даже притворная бравада.

Ройенталь нахмурился и на мгновение склонил голову в раздумье. Затем он поднял взгляд.
— Бергенгрюн!

— Слушаю, Ваше Превосходительство.

— Отправьте гонца в крепость Изерлон. Передайте им, что если они откажут имперскому флоту в использовании коридора, я верну всю бывшую территорию Союза.

Тень изумления скользнула по обычно бесстрастному лицу Бергенгрюна.

Ройенталь рассмеялся.
— Почему вы так удивлены? — спросил он. — Я хочу править империей. Если эти республиканские недобитки хотят вернуть территорию бывшего Союза, пусть забирают.

Его лицо сияло жизненной энергией, которую можно было назвать лишь беспощадной. Это был момент, когда он сделал свой первый шаг вперед, даже не оглянувшись на закрывшуюся за ним дверь.

— В любом случае, нет причин ставить себя в невыгодное военное положение. Сделайте предложение. Я даже в качестве бонуса подброшу им этого предателя демократии Иоба Трюнихта — или просто его голову, если они предпочтут. Обязательно упомяните об этом.

Бергенгрюн, казалось, хотел что-то сказать, но передумал и промолчал. Отдав честь, он покинул кабинет генерал-губернатора. Ройенталь провел рукой по волосам, настолько темно-каштановым, что они казались почти черными, и вернулся к своим размышлениям.

V

В докладе Бориса Конева были не все эти подробности. Его информация была более базовой: Ройенталь восстал, кайзер пропал. Но даже в таком виде она была бесценной, а та относительная легкость, с которой он прорвал блокаду, была доказательством неразберихи в рядах Сил безопасности Новых земель.

Для руководства Изерлона доклад Конева намекал на захватывающую возможность перемен. Они с нетерпением ждали дальнейшего развития ситуации.

Юлиан однажды сказал Казельну, что крепость Изерлон имеет стратегическую ценность только тогда, когда на каждом конце коридора находится своя политическая и военная сила — и что может пройти полвека, прежде чем это случится снова.

Полвека! Смерть Яна Вэньли наступила менее чем полгода назад. Временные рамки сжались в сто раз. Как стремительно всё менялось! Конечно, минутное раздумье напомнило Юлиану, что сам кайзер Райнхард впервые появился на страницах истории в качестве графа фон Лоэнграмма менее пяти лет назад. Неужели история раскрывается в новой форме — не в виде широкой, полноводной реки, а в виде бушующего потока, поглощающего всё на своём пути?

Юлиан провел рукой по своим льняным волосам. Глубокое предчувствие пронзило его грудь. Казалось, ход истории ускоряется, и так много людей, которых он знал прямо или косвенно, жили быстро и безрассудно, несясь навстречу ранней смерти. Неужели это тот путь, по которому пойдут кайзер Райнхард и маршал фон Ройенталь? Хоть они и были врагами, они были такими яркими, исключительными фигурами.

— Что ты собираешься делать, Юлиан? — спросил фон Шёнкопф. — Думаешь, этот хаос даст нам шанс улучшить наше положение?

— Надеюсь, но…

Но если он ошибется в своих суждениях, весь Изерлон собьется с курса. Могла пострадать сама судьба демократии. Столкновение между Райнхардом и Ройенталем было, в конце концов, борьбой за власть внутри автократической системы, и не более того. Изерлону же нужен был способ сыграть на противоречиях обеих сторон. Тем не менее у Юлиана было одно сомнение, которое он не мог игнорировать.

— Маршал фон Ройенталь — мастер тактики, но сможет ли он действительно победить кайзера Райнхарда? Что вы думаете, адмирал фон Меркатц? — Он повернулся к пожилому человеку, который сидел, скрестив руки в молчаливом раздумье.

— Мне кажется, — сказал фон Меркатц, — что Ройенталь из тех людей, чьи способности растут вместе с рангом и ответственностью. До Липпштадтской войны я не ожидал, что проиграю человеку с гораздо меньшим опытом. И, конечно, я не считал его соперником кайзеру Райнхарду. Но если он сможет избежать войны на два фронта и переиграть кайзера в вопросах снабжения, у него может появиться шанс.

— Избежать войны на два фронта… — пробормотал Юлиан. Основываясь на этой подсказке уважаемого старого адмирала, он попытался выстроить пирамиду в своих мыслях. Заметив большой камень, который следовало бы включить, он произнёс про себя в форме вопроса:

«Оставим в стороне способности самого маршала, но пойдут ли за ним те, кем он командует, когда он решит поднять флаг восстания против Райнхарда?»

Как оказалось, этот вопрос занимал и фанатиков-землистов, которые разыграли этот спектакль интриг. Райнхард не был глупым или жестоким лидером, и его солдаты почитали его как бога войны. У Ройенталя под командованием могло быть более пяти миллионов человек, но какой процент из них поставит верность ему выше веры в кайзера?

«Если бы только Ян был жив», — подумал Юлиан, но тут же поймал себя на этой мысли и внутренне покачал головой. Привычка полагаться на другого, выработанная долгими годами, была упрямой вещью. «Ты должен думать сам, Юлиан» — как часто Ян напоминал ему об этом, ласково ероша ему волосы?

Юлиан погрузился в раздумья. Его штабные офицеры — Казельн, фон Шёнкопф, Аттенборо, Поплин и фон Меркатц — терпеливо ждали. Фредерика и другие, кого не было в комнате, живые и мертвые, тоже, несомненно, следовали за ходом его мыслей.

Октябрь второго года Нового имперского календаря (800 год космической эры). Весть о мятеже Ройенталя пронеслась по обитаемому космосу подобно молнии. Смерть Яна Вэньли не принесла человечеству прочного мира, а, напротив, оказалась на грани того, чтобы низвергнуть его в воющую бездну.