Глава 9: Requiem Aeternam

I

Кто же из «Двух Опор» имперского флота вышел победителем во второй битве при Рантемарио? Хронологические таблицы гласят кратко: «Декабрь, 2 год НИЛ: Ройенталь потерпел поражение и был смертельно ранен во второй битве при Рантемарио». Однако другая сторона конфликта придерживалась иного мнения.

— На первый взгляд могло показаться, что мы с Ройенталем равны в силах. Но на моей стороне были Вален и Виттенфельд, в то время как у него не было никого. В вопросе о том, кто заслуживает титула победителя, спорам нет места.

Такую поправку Миттермайер вносил всякий раз, когда его называли триумфатором того сражения. Тем не менее объективным фактом оставалось то, что именно он уцелел в этой схватке, а Ройенталь первым отдал приказ к отступлению.

Когда Миттермайер в сопровождении Виттенфельда, Валена и Байерлейна прибыл на космодром Хайнессена, его встретили двое высокопоставленных чиновников: Юлиус Эльсхаймер, директор по гражданским делам, и вице-адмирал Ричель, заместитель генерал-инспектора. Именно тогда Миттермайер узнал о смерти своего друга. Его лицо осталось неподвижным, пока он принимал это известие. Услышав же о кончине Иова Трунихта, он даже не стал дожидаться объяснений причин, лишь тяжело вздохнул.

— Дайте угадаю, — произнёс он, — Ройенталь решил устроить в Новых Территориях генеральную уборку в качестве прощального подарка кайзеру.

В здании генерал-губернаторства Миттермайера ждали адмирал Бергенгрюн, вице-адмирал Зонненфельс, лейтенант-командор фон Реккендорф и ещё несколько офицеров. При его появлении стоявшие на посту солдаты вскинули оружие, но Зонненфельс, несмотря на окровавленную повязку на голове, сурово прикрикнул на них: — Перед вами друг генерал-губернатора и представитель Его Величества кайзера! Проявите уважение!

Услышав это, солдаты отдали честь и пропустили прибывших. С момента смерти Ройенталя прошло два часа. В его кабинете находились три тела: одно мертвое и два, в которых жизнь ещё теплилась.

— Маршал Ройенталь ждал ваше превосходительство. Но в конце концов... — Юный ординарец Ройенталя разрыдался, не в силах закончить фразу, и младенец у него на руках, словно вторя ему, зашёлся криком. Плач был таким громким, что Байерлейн, самый младший из спутников Миттермайера, поспешно забрал ребёнка в соседнюю комнату, неуклюже пытаясь его успокоить.

Не говоря ни слова, Миттермайер снял свой форменный плащ и накрыл им плечи друга.

Последние слова Ройенталя были записаны, хотя в записях и обнаружились некоторые нестыковки. Согласно свидетельству его ординарца — юноши по имени Генрих Ламберц — этими словами были:

— Мой Кайзер (Мой Кайзер).

Миттермайер.

Победа (Победа).

Умирать (Умирать).

Значение слова «Победа» (Sieg) до сих пор вызывает споры. Одни утверждают, что оно имело обычный смысл — «победа»; другие полагают, что это была часть фразы, включавшей «умирать» (умирать): «Победа кайзеру, даже в смерти». Третьи и вовсе считают, что Ройенталь хотел сказать: «Со смерти Зигфрида Кирхайса...» — но испустил дух прежде, чем успел закончить мысль.

Ламберц, которому на тот момент было четырнадцать лет, позже говорил: — Я записывал только те слова, что имели смысл. Были и другие, невнятные звуки, которые я не зафиксировал. Я не могу нести ответственность за то, как другие истолкуют общую картину.

Сам он больше никогда не участвовал в подобных обсуждениях.

Ройенталь покинул подмостки, сотворённые из пространства-времени и человеческих страстей. Теперь стоял вопрос о том, как поступить с теми, кого он оставил после себя.

Миттермайер желал избавить штабных офицеров Ройенталя от наказания, и это чувство разделяли все адмиралы имперского флота. Отчасти это объяснялось тем, что Грильпарцер произвёл на всех настолько отвратительное впечатление, что вся ненависть и презрение сосредоточились исключительно на нём. К тем же, кто остался верен Ройенталю, люди Миттермайера питали скорее сочувствие, чем гнев.

Поэтому Миттермайер выпустил прокламацию, в которой объявил, что будет просить кайзера о помиловании для них, и призвал не совершать опрометчивых поступков. Большинство сил Ройенталя подчинились, но было одно исключение. Старший адмирал Ганс Эдуард Бергенгрюн, генерал-инспектор вооруженных сил, покончил с собой.

— Маршал Кирхайс мёртв. Маршал Ройенталь тоже. Единственное, чего мне осталось ждать — это встречи с ними в Вальхалле.

Так сказал Бергенгрюн своему старому другу, старшему адмиралу Бюро, который отчаянно пытался вразумить его по видеофону, стоя перед запертой дверью.

— Передай от меня послание Его Величеству кайзеру, — продолжал Бергенгрюн, — скажи ему, что он, должно быть, очень одинок, теряя одного верного генерала за другим. Спроси его, не маршал ли Миттермайер будет следующим. Скажи ему: если он считает, что награда за службу в виде наказания поможет его династии процветать, то пусть непременно продолжает в том же духе.

Ещё никто прежде не критиковал Райнхарда столь резко. Завершив вызов, Бергенгрюн сорвал с мундира знаки различия, швырнул их на пол, а затем приставил дуло бластера к правому виску и спустил курок.

16 декабря 2 года по новому имперскому летоисчислению, или 800 года космической эры, мятеж Ройенталя, также известный как конфликт в Новых Территориях, подошёл к концу. Клятва Вольфганга Миттермайера «закончить всё до конца года» была исполнена.

II

Миттермайер уже получил одобрение кайзера на послевоенное устройство дел. Вален остался на Хайнессене, взяв на себя заботы о необходимых приготовлениях к похоронам. Меклингер был временно направлен на Урваши для поддержания мира в Новых Территориях. Виттенфельд остался при самом Миттермайере, который вылетел с Хайнессена на следующий же день, чтобы доложить кайзеру на Феззане о завершении кампании.

«Измена» Ройенталя не нашла отклика у остатков военных сил Альянса и закончилась столь стремительно, что не успела спровоцировать другие антиимперские выступления или новые восстания. Долговременная оккупация чрезмерными силами не помогла бы завоевать сердца и умы жителей Новых Территорий; лучшим способом восстановить порядок было позволить имперским войскам уйти и дать людям возможность забыть о случившемся.

У Миттермайера были и личные причины поскорее покинуть Хайнессен. Прямо из резиденции он отправился в космопорт, где попрощался с Валеном и приказал экипажу «Беовульфа» готовиться к немедленному старту. Судя по всему, он хотел лишь одного: как можно скорее оставить эту проклятую землю, жаждавшую крови его друга. Генрих Ламберц последовал за ним, баюкая младенца.

В мягко освещённом уголке мостика «Беовульфа», в стороне от суеты предполётной подготовки, Миттермайер стоял спиной к своим офицерам. Не решаясь заговорить с ним, они держались на почтительном расстоянии, оберегая его покой. Несравненный молодой маршал теперь остался единственной «Опорой» имперского флота и его величайшим сокровищем. Плечи его великолепного черно-серебристого мундира слегка подрагивали, а голова с волосами медового цвета была низко опущена. Едва слышный, почти неуловимый всхлип, донёсшийся вместе с потоком воздуха из кондиционера, коснулся слуха офицеров.

В груди молодого и преданного адмирала Карла Эдуарда Байерлейна чуткость сменилась глубоким волнением, и он прошептал: — Вы видите это? Я не забуду этого до конца своих дней. Ураганный Волк плачет...

III

Когда весть о смерти Оскара фон Ройенталя долетела до кайзера Райнхарда, златовласый завоеватель, предвидевший скорый финал конфликта, был уже на полпути от Шаттенберга к Феззану.

Доклад он принимал в своих личных покоях на борту флагмана «Брунгильда». В том же отчёте упоминалась и смерть Иова Трунихта. Это было весьма неожиданное известие, но по сравнению с печально предсказуемой гибелью Ройенталя горечь утраты, поселившаяся в душе Райнхарда, была ничтожной. В конечном счёте их пути с Трунихтом никогда по-настоящему не пересекались, и их знакомство не принесло Райнхарду никаких плодов.

Совсем иное дело — Ян Вэньли и, конечно же, Ройенталь. Его духовный путь неразрывно переплелся с путём Райнхарда, и вместе они прошли через кровь и пламя к самым глубинам галактики и пределам человеческого общества.

Мог ли Райнхард дать Ройенталю то удовлетворение, которого тот жаждал, встретившись с ним в бою лично? Даже размышляя об этом, Райнхард не замечал скрытого в этих мыслях самообмана. Разве не сам он желал этого сражения? Разве тактический гений Ройенталя не заслуживал ответа, возглавленного лично кайзером? Когда Миттермайер согласился сам усмирить Ройенталя, не почувствовал ли воинственный грифон в глубине сердца кайзера тайное разочарование? Пожрав всех врагов, не томился ли теперь этот грифон жаждой крови союзников? И не рык ли этого самого грифона пробудил в Ройентале тягу к мятежу?

Всё это оставалось лишь догадками. Вопросы сердца не имеют решений, которые можно вывести через уравнения элементарной математики.

В комнату вошел телохранитель Райнхарда, Эмиль фон Зелле, неся на подносе горячее молоко. — Как Ваше Величество себя чувствует сегодня? — спросил он.

Райнхард, полусидя в постели, кивнул, успокаивая мальчика. — Сносно, пожалуй. Меня больше беспокоит твой ожог. Как рука? — Во время инцидента на Урваши левая рука Эмиля пострадала в лесном пожаре. «Рана чести для маленького героя», — сказал тогда Райнхард, лично нанося мазь. Это и было высшей честью, которой никто не удостаивался с тех пор, как Райнхард в детстве перевязывал ссадины Кирхайсу.

— Всё хорошо, Ваше Величество.

Райнхард снова кивнул, и на его лихорадочно горящих щеках промелькнула улыбка. Казалось, сама богиня красоты коснулась их кончиками пальцев.

Приступы жара, которые в будущем назовут «болезнью кайзера», продолжали периодически изводить его. Причиной, судя по всему, было некое заболевание соединительной ткани, а лихорадка служила лишь внешним признаком медленного угасания его юношеской жизненной силы. Однако внешне его красота оставалась нетронутой. Кожа стала ещё бледнее, и когда лихорадка усиливалась, он напоминал солнечный свет, пробивающийся сквозь девственный снег на лепестке розы. Порой, надо признать, он казался почти неживым в этом совершенстве, но загадочным образом никогда не выглядел измождённым или осунувшимся.

В тот же день, когда Райнхард получил известие о смерти Ройенталя, он посмертно восстановил его в звании имперского маршала. Назначение Ройенталя генерал-губернатором могло быть ошибкой, но, по крайней мере, в глазах Райнхарда, возведение его в ранг маршала ошибкой не являлось. Райнхард также не стал лишать званий тех, кто, подобно Бергенгрюну, остался верен Ройенталю до конца, не дезертировав и не погибнув в бою.

Однако, испытывая лишь отвращение к двойному предательству Грильпарцера, Райнхард лишил того звания адмирала и приказал покончить с собой. Что касается фон Кнапштайна, погибшего во второй битве при Рантемарио вопреки своей воле, его посмертное звание осталось неприкосновенным, хотя никто из живых не знал, какой горькой иронией судьбы обернулось это различие.

Если эти меры и заслуживали критики, то лишь потому, что они были продиктованы не законом или логикой, а эмоциями. Впрочем, подавляющее большинство заинтересованных лиц остались эмоционально удовлетворены, так что никаких особых проблем не возникло. Мятеж Ройенталя был практически завершён. Оставалось лишь дождаться возвращения карательного флота.

Райнхард предложил невесте покойного Корнелиуса Лутца ежегодную пенсию в сто тысяч рейхсмарок, но та отказалась. Она проработала медсестрой десять лет, объяснила она со спокойным достоинством, и может сама себя обеспечить. К тому же, поскольку они с Лутцем так и не успели пожениться, она не считала возможным принять подобный дар.

Самодержавный правитель, чья попытка проявить доброту отвергнута, не может не чувствовать раздражения, и это не миновало Райнхарда. Гнев его уняла Хильда, всё ещё находившаяся на Феззане. Она заметила, что именно независимость невесты Лутца, вероятно, и покорила в своё время сердце адмирала, и предложила Райнхарду вместо личной пенсии основать фонд имени Лутца. Эти сто тысяч рейхсмарок ежегодно должны были идти на обучение и пособия для военных медсестер. Невеста Лутца позже согласилась войти в попечительский совет фонда.

Райнхард был восхищен этим очередным доказательством того, что политическое чутьё Хильды оставалось таким же острым, как и прежде. — Надеюсь, фройляйн Мариендорф чувствовала себя хорошо в моё отсутствие. Без неё вся работа в штаб-квартире просто замирает.

Если это и не было ложью, то и идеальной честностью это назвать было нельзя, ведь часть истины оставалась скрытой. Он уже осознавал свою потребность в ней, но всё ещё был склонен видеть в Хильде скорее советницу выдающегося ума, чем единственную женщину в своей жизни.

IV

Хильда была уже на четвёртом месяце беременности. Роды ожидались десятого июня следующего года, и её отец, граф фон Мариендорф, уже был поставлен в известность.

— Я стану дедушкой?

Его улыбка была немного нерешительной и застенчивой, но через два дня он сделал дочери важное заявление.

— Хильда, в начале следующего года я намерен уйти в отставку с поста министра внутренних дел.

— Но папа, почему?

Раньше именно Хильда всегда удивляла отца. Но с той ночи в конце августа его точное понимание пределов её возможностей и усилия по оказанию необходимой поддержки часто удивляли её саму.

— Ты прекрасно справляешься со своими обязанностями, — продолжала она. — Ты не вызывал недовольства кайзера. Зачем же говорить такие вещи?

Даже у такой мудрой дочери, как Хильда, были свои слепые пятна, когда дело касалось её лично.

— Всё очень просто, Хильда, — сказал отец. — Вне зависимости от твоего ответа на предложение кайзера, через несколько месяцев ты станешь матерью его наследника. А я буду дедом этого наследника. Ни к чему хорошему не приводило, когда человек в таком положении занимал ещё и министерский пост.

Хильда признала правоту отца, но заволновалась о том, кто сможет достойно его заменить. И здесь отец снова удивил её.

— Будь моя воля, — сказал он, — я бы рекомендовал маршала Миттермайера.

— Маршала Миттермайера? Но он военный до мозга костей. Он не политик.

— Если эта работа была под силу мне, то под силу и ему. Кроме шуток, Хильда, я думаю, что вместо поста министра по военным делам ему больше подошла бы роль главы кабинета в качестве министра внутренних дел. Что ты об этом думаешь?

Возможно, подумала Хильда, её отец был прав в своём тихом убеждении. Министру внутренних дел не обязательно было быть мастером заговоров и интриг; напротив, мало кто обладал такой проницательностью, надёжностью и чувством справедливости, как маршал Миттермайер. Но примет ли такое предложение кайзер? Это, чувствовала она, ещё предстояло выяснить.

V

Осмайер, секретарь Райнхарда по внутренним делам, часто затруднялся решить, везёт ему в жизни или нет. В начале карьеры, когда его перебрасывали из сектора в сектор на окраинах, поручая развитие планет и создание региональных полицейских сил, он чувствовал, что его таланты не оценивают по достоинству.

Когда великий кайзер Райнхард выбрал его на нынешнюю должность, радость была омрачена угрозой со стороны Хайдриха Ланга, и страх перед тем, что его окончательно вытеснят, измотал ему нервы до предела. Теперь же Ланг пал жертвой собственных интриг, и его тюремное заключение наконец даровало Осмайеру душевный покой, о котором тот так долго мечтал.

Ланга допрашивали ежедневно в штабе военной полиции, причём часто этим занимался сам старший адмирал Кесслер в своей роли комиссара полиции. Однако до сих пор не было получено никаких удовлетворительных показаний. Сохраняя откровенно наглое выражение на своём детском лице, Ланг даже имел наглость угрожать расплатой, когда он неизбежно восстановится в должности.

— Вспомните, как вы сами обращались с подозреваемыми в прошлом, — сказал Кесслер. — Это наверняка поможет вам понять, почему не стоит быть таким упрямым. Я с большой охотой применю любой из методов расследования, которые вы сами когда-то превозносили.

Даже Ланг не смог скрыть беспокойства при этой угрозе, но всё равно отказывался говорить. Он понимал, что признание будет концом, а впереди ждёт лишь казнь, и это делало невидимые засовы на его губах крепче прежнего.

В последние недели декабря в тюрьму пришла весть о смерти маршала Ройенталя. После минутного шока Ланг начал безумно хохотать и не мог остановиться целый час, чем не на шутку разозлил и встревожил своих тюремщиков.

После этого Ланг начал сотрудничать. Признания полились рекой, хотя на деле они представляли собой причудливую смесь самооправдания и перекладывания вины. Согласно показаниям Ланга, он был преданным вассалом кайзера, не имевшим и миллиграмма корыстных мотивов. Его якобы просто не поняли, так как он оказался втянут в коварные интриги Адриана Рубинского, бывшего правителя Феззана.

Поэтому, настаивал Ланг, было бы справедливо сначала наказать подлого Рубинского. Он также втянул в обсуждение министра по военным делам. Как, спрашивал он, мог он предпринять какие-либо действия без согласия маршала фон Оберштайна? Он настаивал на проверке роли маршала в делах, словно сам руководил следствием.

Оставив без внимания, по крайней мере внешне, претензии Ланга к министру, Кесслер приказал провести рейд на убежище Рубинского. Но Рубинский, «Чёрный Лис» Феззана, уже покинул своё логово. Вероятно, он почувствовал опасность ещё при аресте Ланга. Своим молчанием Ланг лишь купил Рубинскому время, необходимое для побега.

Примерно в это же время жена Ланга посетила штаб военной полиции, чтобы молить о снисхождении к мужу. Она встретилась с Кесслером и, обливаясь слезами, уверяла, что её муж — добрый и порядочный человек в кругу семьи.

— Госпожа Ланг, вашего мужа обвиняют вовсе не в том, что он плохой муж или любящий отец, — сказал Кесслер. — Он заключён под стражу не за частные прегрешения. Давайте проясним это.

Тем не менее он позволил госпоже Ланг навестить мужа. Глядя, как она уходит в слезах после свидания, Кесслер не мог не размышлять о том, какой огромной может быть пропасть между публичным и частным лицом человека. Как семьянин Ланг, несомненно, намного превосходил Райнхарда или Ройенталя.

VI

На тот момент в имперском флоте Галактики было два маршала и шесть старших адмиралов. Со времени коронации Райнхарда Ленненкамп, Фаренгейт, Штайнметц, Лутц и фон Ройенталь один за другим покинули мир живых, оставив после себя гнетущее чувство опустошения в сердцах тех, кто сражался плечом к плечу с Райнхардом при основании новой династии.

Один из двух выживших маршалов, министр по военным делам Пауль фон Оберштайн, был полностью отстранён от участия в подавлении мятежа Ройенталя. Похоже, он подготовил несколько предложений по усмирению восстания, но в конечном итоге неблагосклонные историки поздних веков холодно опишут его действия как «похоронившего своего оппонента, даже не замарав рук». Разумеется, самого Оберштайна мало заботило то, что о нём думают другие — как при жизни, так и, вероятнее всего, после смерти.

— Вы понимаете, почему маршал Миттермайер решил возглавить экспедицию против своего друга? — спросил Оберштайн своего штабного офицера, коммодора Антона Фернера.

Шёл конец года, оставался день до возвращения Миттермайера. Под строгим, хладнокровным и беспристрастным руководством Оберштайна работа министерства не замирала ни на мгновение — факт, который историки позже подтвердят показаниями Фернера.

— Боюсь, это совершенно выше моего понимания, — ответил Фернер. — Могу ли я поинтересоваться мыслями вашего превосходительства?

— Если бы кайзер сам усмирял Ройенталя, Миттермайер не смог бы избежать затаённой обиды. Между господином и вассалом пролегла бы трещина, и если бы она выросла слишком сильно, их отношения могли быть испорчены навсегда.

— Понимаю, — сказал Фернер, искоса взглянув на резкие черты лица министра.

— Возглавив экспедицию сам, Миттермайер сделал убийцей себя, и у него нет причин держать зло на кайзера. Таковы были его рассуждения, и таков он сам.

— Есть ли какие-либо доказательства того, что он рассуждал именно так, Ваше Превосходительство?

Наполовину седые волосы Оберштайна слегка качнулись. — Это моя частная интерпретация событий, — произнёс он. — Истинна она или ложна — мне неведомо... Но послушайте меня, — добавил он с кривой усмешкой, изумившей Фернера, — каким же разговорчивым я стал.

После этого ни единого слова о мятеже Ройенталя с тонких губ министра больше не слетало.

VII

Незадолго до Нового года, 30 декабря, главнокомандующий имперским космическим флотом маршал Вольфганг Миттермайер прибыл в имперскую столицу на Феззане. Это возвращение было слишком тяжёлым и горьким, чтобы заслуживать звания «триумфального», и взгляд серых глаз молодого маршала вовсе не был взглядом чествуемого героя.

— Маршал Миттермайер, нам повезло, что хотя бы вы вернулись домой целым и невредимым, — сказал Найдхарт Мюллер. — Позвольте мне выразить радость по поводу вашего возвращения.

Миттермайер молча пожал руку, которую протянул ему Мюллер — наконец-то зажившую. Виттенфельд шёл в нескольких шагах позади, и на его плечах лежало то же зимнее отчаяние.

Вдвоем они предстали в Имперской штаб-квартире и официально доложили кайзеру Райнхарду о завершении смуты. После чего собрались уходить, но Райнхард попросил Миттермайера остаться. Молодой кайзер стоял поодаль от своего стола, его золотые волосы сияли в бледном солнечном свете, льющемся из окна. Когда Миттермайер почтительно отдал честь, кайзер мимолётно улыбнулся и заговорил на неожиданную тему.

— Миттермайер, ты помнишь то время, когда вы с Ройенталем приходили навестить нас с Кирхайсом, когда мы жили на Лимбергштрассе?

От этого воспоминания у Миттермайера перехватило дыхание. — Да, Ваше Величество, — ответил он. — Я помню это очень хорошо.

Райнхард откинул волосы со лба. — Из четверых, собравшихся в тот день, в живых остались только мы с тобой.

После долгой паузы Миттермайер произнёс: — Ваше Величество...

— Не смей умирать, Миттермайер, — сказал Райнхард. — Без тебя некому будет учить весь имперский флот тому, что такое тактика. Кроме того, я потерял бы бесценного брата по оружию. Это приказ: не смей умирать.

Возможно, это было эгоистичное требование. Но в тот момент Миттермайер разделял чувства, охватившие величайшего завоевателя в истории — нет, того юного соратника, бок о бок с которым он вёл армии, свергнувшие династию Гольденбаумов и поставившие на колени Свободные Планеты.

Пять лет назад, 10 мая 486 года космической эры, был прекрасный день. Цвет ветра только начинал меняться с поздневесеннего на раннелетний. Миттермайер и Ройенталь посетили съёмную квартиру Райнхарда, чтобы обсудить, как они могут пресечь придворные интриги, угрожавшие графине фон Грюневальд, его сестре Аннерозе. Четверо юношей, сидевших в тот день за столом, отправились покорять галактику, и половина из них уже ушла в Вальхаллу. На выживших легла ответственность жить дальше. Навечно сохранить память о мёртвых. Сделать так, чтобы будущие поколения знали, какими они были...

Когда он покидал кабинет кайзера, Миттермайер почувствовал, как жжёт веки. И хотя кайзер неподвижно стоял у окна, глядя вдаль, маршал был уверен, что Райнхард чувствует то же самое.

VIII

Покинув Имперскую штаб-квартиру, но прежде чем вернуться домой, Миттермайер посетил резиденцию Мариендорфов. Генрих сопровождал его, по-прежнему неся младенца, оставленного Ройенталем. Миттермайер попросил о встрече с Хильдой. Объяснив ей ситуацию, он перешёл к цели своего визита.

— Как вы знаете, у нас с женой нет своих детей. Поэтому я хотел бы воспитать этого ребёнка как нашего. Я был бы благодарен вам, фройляйн, если бы вы помогли мне получить разрешение Его Величества.

— Ребёнок маршала Ройенталя...

— Да. С юридической точки зрения, дитя чудовищного предателя, чьи грехи могут преследовать весь род — но я готов взять на себя ответственность за это.

— Не думаю, что вам стоит беспокоиться на этот счёт, маршал, — ответила Хильда. — Поскольку ребёнок рождён вне законного брака, грехи отца не должны вменяться ему в вину. К тому же это дитя маршала Ройенталя, воспитанное маршалом Миттермайером — каким чудесным полководцем он может вырасти!

Хильда посмотрела на младенца и улыбнулась.

— От меня вы возражений не услышите, — сказала она. — Я с удовольствием поговорю с Его Величеством от вашего имени. Но есть одна вещь, которая меня беспокоит.

— И что же это?

Видя, как лицо Миттермайера напряглось, Хильда не смогла подавить внутреннюю улыбку.

— Что подумает госпожа Миттермайер, маршал? Согласится ли она со всем этим?

Гордость имперского флота густо покраснел. — По легкомыслию своему, — признался он, — я ещё не обсуждал это с ней. Как вы думаете, она даст своё согласие?

— Зная её, я уверена, что она сделает это с большой радостью.

— Я тоже так думаю — настолько в этом уверен, что забыл спросить.

Разумеется, Миттермайер не собирался хвастаться. Он также объяснил Хильде, что мальчик, служащий его ординарцем, недавно потерял обоих родителей, и что он планирует обсудить возможность принятия его в семью Миттермайеров.

Когда он уже собирался уходить, Хильда окликнула его: — Маршал Миттермайер.

— Да, фройляйн?

— Вы — величайшее сокровище имперского флота. Его Величество потерял многих спутников, но я надеюсь, что вы, как и прежде, будете стоять рядом с ним.

Миттермайер отдал честь — жест, сочетавший в себе непоколебимую решимость и теплоту.

— Я человек скромных талантов, мне далеко до тех высот, которых достигли Зигфрид Кирхайс или Оскар фон Ройенталь. Мне больно принимать похвалу, которой я не заслуживаю просто потому, что мне довелось выжить. Но я обещаю исполнить вашу просьбу. Я буду служить кайзеру не только за себя, но и за них. Какие бы замыслы ни лелеял Его Величество, моя преданность ему останется непоколебимой.

Он склонил голову медового цвета. Затем невысокий маршал, блистающий в своём черно-серебристом мундире, развернулся и покинул женщину, которой вскоре предстояло стать императрицей Галактической Империи.

IX

Восторг Эванджелин Миттермайер при виде вернувшегося мужа быстро сменился удивлением. Едва поцеловав жену, муж неловко произнёс: — Эва, я принёс кое-что для тебя... точнее, кое-кого.

Он не чувствовал такого волнения, разговаривая с ней, с того самого дня, когда сделал предложение. На этот раз вместо букета жёлтых роз он протянул ей младенца, которому не было и восьми месяцев. Жена приняла его из неумелых рук и нежно приласкала. Она обратила к мужу свои сияющие фиалковые глаза.

— И с какой же капустной грядки этот подарок, Вольф?

— Ну, я... то есть...

— Я знаю. Ты нашел его в садах Ройенталя, верно?

Миттермайер лишился дара речи. Жена объяснила, что перед его приходом ей позвонила графиня фон Мариендорф и сообщила все подробности.

— Я думаю, ты правильно сделал, принеся ребёнка сюда. Я буду счастлива стать его матерью. Но, пожалуйста, позволь мне решить одну вещь: его имя. Ты позволишь мне это, дорогой?

— Да. Конечно. И какое имя ты ему дашь?

— Феликс. Его зовут Феликс. Надеюсь, тебе нравится.

— Феликс...

Миттермайер знал, что на древнем языке это слово означало «счастливый». Его жена наверняка знала это тоже и годами хранила это имя в своём сердце. Для ребёнка, который ещё не родился. Для ребёнка, который мог бы родиться однажды. И, наконец, для ребёнка, который, возможно, никогда бы не родился вовсе...

— Феликс. Хорошее имя. Пусть будет так. С этого дня он — Феликс Миттермайер.

И однажды, когда он достигнет зрелости и у него разовьются собственные суждения и ценности, он сможет взять имя своего биологического отца, если пожелает. Ибо Миттермайер позаботится о том, чтобы он знал, кем был его настоящий отец — человеком гордым, человеком, который склонял колено лишь перед одним существом во всей галактике...

Внезапно Миттермайер вспомнил о другой новости и поспешно распахнул дверь гостиной. В прихожей стоял его курсант-ординарец, всё ещё держа сумку с детскими вещами. Он один раз чихнул, а затем, несмотря на явную простуду, улыбнулся Миттермайеру.

X

Почти в тот самый момент, когда Вольфганг Миттермайер стал отцом, другому человеку тоже сообщили о его отцовстве. Этим человеком был Райнхард фон Лоэнграмм, двадцатичетырехлетний правитель всей Галактической Империи.

Визит графини фон Мариендорф в личные покои кайзера в Имперской штаб-квартире в тот день носил частный характер. Райнхард пригласил её сесть за круглый стол в своей совмещённой гостиной и кабинете и велел своему телохранителю Эмилю фон Зелле принести им кофе со сливками. Глядя в окно на зимнее небо, синева которого казалась застывшей в криолите, он произнёс: — Холодный сегодня выдался день, не правда ли, фройляйн? Надеюсь, вы не простудились.

Несмотря на всё внешнее величие Райнхарда, это было пределом его заботливости. Зная это, Хильда улыбнулась. Небрежно, но решительно она позволила судьбоносным словам сорваться с её губ:

— Я тоже на это надеюсь, Ваше Величество. Простуда может плохо сказаться на ребёнке, которого я ношу.

Глаза Райнхарда широко распахнулись, отражая зимнее небо. Он вглядывался в облик Хильды, и его фарфоровые щёки вспыхнули румянцем. Кровь стремительно помчалась по телу, неся поток мыслей и чувств, и потребовалось несколько десятков секунд, прежде чем всё это вырвалось наружу.

Когда он наконец взял под контроль своё дыхание и сердцебиение, он разомкнул розовые губы и произнёс голосом, полным глубокого волнения:

— Прошу вас ещё раз: фройляйн фон Мариендорф, вы станете моей женой?

То, что он не задал глупого вопроса вроде «От кого он?», является, пожалуй, свидетельством того, что в его психологии ещё была надежда. Он продолжал:

— Я наконец-то понял, как много вы для меня значите. Эти последние месяцы открыли мне глаза. Ваши советы никогда не вводили меня в заблуждение. Если быть честным, вы гораздо лучшая женщина, чем я заслуживаю...

Черты лица Райнхарда были вершиной эстетического совершенства, но это предложение было бесконечно далеко от подобного изящества. Более того, он говорил только о своих чувствах, не делая скидок на её собственные. Но Хильда знала, что это вовсе не говорит плохо о его юношеской искренности. Просто он был таким человеком: военным гением, политическим чудом, но отнюдь не мастером любви или романтики. Его ослепительная изобретательность и выразительность освещали поле боя, но не делали спальню уютной. Это был человек, который выбрал её, как она и надеялась. Она хорошо знала его недостатки, но, как и её мудрый отец, считала эти недостатки бесценными.

— Да, Ваше Величество. Я согласна. Если вы этого желаете...

Хильда намеревалась сначала отправиться прямиком на Один и встретиться со старшей сестрой Райнхарда, эрцгерцогиней Аннерозе фон Грюневальд, но известие о беременности сделало межзвёздные перелёты невозможными. Она не имела ни малейшего намерения позволить какому-либо вреду коснуться ребёнка в её чреве. В итоге в середине ноября она отправила сверхсветовое сообщение в горы Фройден на Одине, установив прямую связь с поместьем Аннерозе.

— Фройляйн фон Мариендорф — нет, Хильда — спасибо вам за то, что полюбили моего брата.

Так сказала Аннерозе, услышав новости. Её голос был тёплым и, казалось, дрожал от чувств. Это заставило Хильду подумать о мягком дожде весеннего солнечного света.

— Моему брату повезло, что рядом с ним есть такой человек, как вы. Пожалуйста, берегите его.

«Берегите его» — Хильда была вторым человеком, которому Аннерозе сказала эти слова. Первым, конечно же, был Зигфрид Кирхайс.

— У Райнхарда никогда не было настоящего отца, — продолжала Аннерозе. Хильда понимала, конечно, что та говорит метафорически. Под «отцом» Аннерозе подразумевала отцовский элемент в годы его формирования. Отца, которому мальчик, а позже и юноша, мог бы сопротивляться, против которого мог бы восстать и которого мог бы в конечном итоге преодолеть — присутствие, которое вырвало бы его из материнского лона и принесло бы ему психологическую независимость. Родной отец Райнхарда не справился с этой задачей.

Для Райнхарда конкретным проявлением материнского элемента была, разумеется, его сестра Аннерозе. А тем, что вырвало его из этих объятий в юности, был не настоящий отец, как должно было быть, а император Фридрих IV и тираническая мощь династии Гольденбаумов — худшие аспекты отцовского принципа, раздутые до масштабов всего человечества.

Уникальность личности Райнхарда зародилась именно здесь. Хотя сам он этого не осознавал, свержение династии Гольденбаумов было для него эквивалентом преодоления отца в годы формирования. Когда эта фигура отца была устранена, битвы и победы над могущественными врагами стали для него самим смыслом жизни. Райнхард знал войну, но не любовь, и поэтому Аннерозе боялась за него, держась на расстоянии, чтобы ему пришлось делать что-то большее, чем просто гнаться за её тенью. Но она никогда не могла выразить это ясно, и, учитывая обстоятельства, отчасти осложнённые её собственной странной связью с Зигфридом Кирхайсом, Райнхард мог быть ранен её прощальными словами. Благодарность, которую Аннерозе испытывала к Хильде, была искренней.

Любопытно отметить, что практически все историки, критиковавшие Аннерозе за то, что она недостаточно любила Райнхарда, были женщинами. По этой причине историки-мужчины высказывали порой суровую критику в адрес своих коллег-женщин:

«В конечном счёте мы не можем избежать вывода, что они рассматривают действия эрцгерцогини фон Грюневальд исключительно через призму материнства и отказа от него. Были бы они довольны, если бы эрцгерцогиня продолжала цепляться за брата и в его двадцать с лишним лет, потакать ему и баловать его, вмешиваться в политику и подрывать его психологическую независимость? Разумеется, те же самые авторы без сомнения заявят, что быть лишенной девственности тираном в возрасте пятнадцати лет, а затем провести в заточении следующие десять лет — недостаточно для того, чтобы считать саму Аннерозе жертвой».

Конечно, нельзя сказать, что суждения историков-мужчин были безупречны. В конце концов, можно сравнивать лишь баланс вероятностей — но на чьей бы стороне ни был перевес в споре, влияние Аннерозе на Райнхарда было неоспоримым. Если бы она возражала против его брака с Хильдой, Райнхард, возможно, испытал бы душевные муки, но в конечном итоге поставил бы волю сестры на первое место. Но Аннерозе не сделала этого; напротив, она дала Хильде только слова поддержки, благословляя их союз и радуясь, что может доверить будущее брата мудрой молодой графине. И никто не мог отрицать того факта, что это решение помогло направить историю в созидательное русло.

XI

Жизнь и смерть, свет и тьма — галактика вмещала в себя всё это и даже больше. Но в одном уголке среди звёзд притаилась группа людей, которые лелеяли ту же ненависть, ту же одержимость на протяжении восьмисот лет. С религиозным единством в качестве одного оружия и липкими заговорами в качестве другого, они бесчисленными способами вмешивались в ход истории — и всё ради того, чтобы вернуть славу Матушке-Земле. В последние годы, по мере того как они приближались к долгожданной цели, из их рядов начал выдвигаться лидер нового поколения.

Это была Земная Церковь, и звали его архиепископ де Вилье.

В то время отблеск амбиций на его всё ещё молодом лице был скрыт тенью пугающей суровости. Когда он добавил сначала Яна Вэньли, а затем Оскара фон Ройенталя в списки мертвецов, казалось, что все его интриги увенчались успехом. Будущее вселенной, казалось, будет принадлежать ему, и он будет править им со своего тёмного трона. Однако сразу после смерти Ройенталя выяснилось, что они потеряли важную пешку в лице Иова Трунихта. Теперь он чувствовал слабое волнение, определённое недоверие в глазах, которые церковные иерархи устремляли на него. Один из его коллег-архиепископов, давно недовольный тем, как стремительно де Вилье поднялся в церковной иерархии и как далеко простёрлась его власть, высказал общее беспокойство в открытом вызове.

— Мы потеряли не только Трунихта. Кайзер планирует жениться. Более того, ходят слухи, что его невеста, дочь графа фон Мариендорфа, уже беременна...

Ядовитая пена слетала с губ говорящего при каждом слове. Де Вилье слегка отвел взгляд, но выдержал неприятный напор. Говорящий продолжал, его голос становился всё громче. Он был сторонником плана прямого убийства кайзера Райнхарда и не мог оставаться беспристрастным, вменяя де Вилье ответственность за выбор иного пути.

— Если у кайзера родится наследник, не станет ли это тем ядром, вокруг которого система Лоэнграмма продолжит существовать? Добившись смерти Ройенталя — как и Яна Вэньли — мы не добьемся ничего, кроме устранения потенциальных соперников этого золотого мальчишки и расчистки его пути.

Человек замолчал, задыхаясь.

Мгновение спустя тишину прорезал тихий смех. — К чему эта неуместная спешка? — спросил де Вилье. — Наследник кайзера ещё не родился. И даже когда он родится, нет никакой гарантии, что это укрепит положение Райнхарда.

Де Вилье снова рассмеялся. В уверенности, которую он стремился продемонстрировать этим смехом, была доля преувеличения, но она не была совершенно беспочвенной. Галактика была огромна; в ней можно было сплести ещё миллион, миллиард заговоров, и место для этого всё равно бы осталось.

XII

Преемник Яна Вэньли Юлиан Минц удостоился высокой похвалы за то, что не втянул Изерлон в войну в этом году. Если война разразится в следующем году, будут ли его хвалить ещё больше?

Юлиан этого не знал. Но военная служба была его изначальным призванием, и он верил, что за некоторые вещи нужно сражаться. Как ни странно, после смерти Яна его амбиции несколько сместились, и желание избрать мирный путь постепенно накапливалось в резервуаре его сердца.

Получив накануне известие о смерти Ройенталя, Юлиан словно услышал в своей голове мягкий голос Яна:

«Миллионы шли на смерть под моим командованием. Не потому, что они этого хотели. Каждый из них предпочёл бы прожить мирную, насыщенную жизнь. И я ничем от них не отличаюсь. Если бы война не означала смерть тех, кого мы любим, она могла бы быть не такой уж плохой штукой, но...»

Юлиан издал долгий, глубокий вздох. Он никогда не был на одной стороне с Ройенталем. Гетерохромный адмирал всегда был врагом для Яна и Юлиана. Но Юлиан не мог не воспринимать его смерть как коллапс гигантской звезды. Неужели их эпоха подходит к концу с такой пугающей быстротой? Чьей смертью — или, быть может, рождением — она в конечном итоге завершится? Охваченный ровным, но удушающим ощущением, словно само время кружилось внутри его тела, Юлиан поднялся со скамейки в парке и зашагал по аллеям в довольно быстром темпе. В то время он ещё не знал о смерти Иова Трунихта.

На выходе из парка Юлиана встретила праздничная суета. Шум, но шум, рожденный миром. Весь персонал базы Изерлон собрался вместе, чтобы подготовиться к новогодней вечеринке — проводить 800-й год КЭ и встретить 801-й. Некоторые протестовали, заявляя, что неуместно праздновать конец года, в котором погиб маршал Ян, но Фредерика отвергла эти аргументы: «Он никогда не возражал против праздничного настроения среди своих друзей. Пожалуйста, сделайте это событие ярким, ради него самого».

Юлиан увидел Дасти Аттенборо и Оливье Поплина, которые приближались, обмениваясь привычными колкостями. Завидев юного командующего революционными силами, они весело окликнули его.

— Эй, Юлиан, надеюсь, в следующем году мы тоже не пропустим всё самое интересное?

— Мы рассчитываем на вас, командир.

— Поговорите об этом с кайзером, а не со мной, — ответил Юлиан. — Так будет вернее.

В уме Юлиана страницы календаря перевернулись назад, и перед ним вновь возникла сцена четырехлетней давности — первая новогодняя вечеринка на базе Изерлон. Некоторые из тех, кто был рядом с ним тогда, оставались здесь и сегодня: Фредерика, семья Касельна, фон Шёнкопф, Поплин, Аттенборо. Также с ним сегодня были Меркатц, фон Шнайдер, Сунь Суль, Борис Конев, Мачунго и, конечно же, Катероза «Карин» фон Кройцер.

Ян Вэньли был там. Мураи был там, Патричев был там, Фишер был там, Иван Конев был там. Кроме Мураи, который улетел на планету Хайнессен, Юлиан больше никогда не встретит никого из ушедших — по крайней мере, пока он жив. Но он унаследовал их образ мыслей, и на него пала обязанность обеспечить его расцвет. Крошечные ростки демократического республиканизма: самоопределение, самоуправление, самоконтроль и самоуважение. Пока они не пустят корни по всей галактике, ему придётся готовиться к грядущей весне.

— Юлиан, вечеринка вот-вот начнётся. Пойдём вместе? Фредерика и Касельны ждут.

Это был голос Карин. Она сделала важный шаг: назвала его по имени.

Юлиан кивнул. — Пойдём, Карин, — сказал он, немного смущаясь. Пока они шли бок о бок, отец Карин наблюдал за ними издалека с выражением «ну, началось» на лице. Сквозь это выражение проступал лёгкий хмель от бокалов, которые он поднял в память о Ройентале. К его широкому плечу прильнула молодая женщина, имени которой он не знал.

XIII

В положенное время наступит 801 год КЭ — 3 год по новому имперскому летоисчислению, третий год династии Лоэнграмма. В его первом месяце кайзер Райнхард должен был официально взять графиню Хильдегард фон Мариендорф в жёны и провозгласить её императрицей. Некоторые приветствовали эту перспективу. Другие — нет. Сможет ли новый галактический порядок, установленный всего год назад, просуществовать вечно? Или он окажется лишь мимолётным пузырём на реке истории, которому суждено вскоре исчезнуть навсегда? Год, в котором это должно было решиться, вот-вот начинался...