Глава 7: Багряный звездный путь

I

«Случайность на тактическом уровне — не что иное, как фрагментарный отблеск необходимости на уровне стратегическом».

— Ян Вэньли.

В конце мая 801 года космической эры (3 года по Новому имперскому календарю) Галактический имперский флот и Революционная армия Изерлона столкнулись в полномасштабном противостоянии. Если взглянуть на сухие факты, всё началось с одного незначительного и досадного происшествия.

Всё завязалось вокруг небольшого гражданского судна, которое держало курс из бывших территорий Союза, ныне подвластных Империи, в сторону Изерлонского коридора. Корабль был переполнен: на борту находилось более девятисот душ — старики и дети, мужчины и женщины, — искавших свободы и избавления. Несмотря на величественное название «Новый век», судно было старым и дряхлым, и в конце концов его двигатель вышел из строя. Сигнал о помощи, направленный на Изерлон, привлек внимание имперских сил, сведя на нет все попытки беженцев проскользнуть незамеченными сквозь сеть патрулей.

«Идеалы — это зловещие цветы, питающиеся трупом реальности. Одному идеалу требуется больше крови, чем армии вампиров, и кровь эту он забирает как у своих сторонников, так и у противников».

Эта ирония, скорее напыщенная, чем глубокая, порой отражала часть истины. Возможно, именно такое время настало для жителей Изерлонской республики. Как бы они ни ворчали про себя на несвоевременность «Нового века», как бы ни желали проигнорировать этот призыв, Изерлонская республика никогда не смогла бы стоять в стороне и смотреть, как искатели свободы вновь попадают в когти Империи. Разумеется, её лидеры, наблюдавшие за политическими и военными событиями последних лет с максимально близкого расстояния, были достаточно циничны, чтобы заподозрить в поломке корабля подрывную операцию Империи. Однако, учитывая характер кайзера Райнхарда, это казалось маловероятным. В итоге военные Изерлона отправили небольшую спасательную миссию.

Миссия быстро переросла в классический пример сражения, возникшего из случайной встречи. Напуганный внезапным появлением изерлонских кораблей, имперский командир, прибывший для досмотра «Нового века», призвал на помощь ближайших союзников. Вскоре на место прибыл адмирал Дройзен со своим флотом, что вынудило Изерлон начать полную мобилизацию в ответ. В битве, затянувшейся на два часа, участвовали тысячи кораблей, пока Дройзен, осознав, что в текущих условиях гнаться за тактической победой было бы безрассудством, не отвел свои силы. Однако, когда корабли Изерлона собрались уходить, он тут же изобразил преследование. Пока он собирал всё больше и больше союзников, изерлонцы не могли повернуться к нему спиной, опасаясь удара в тыл. Отправляя благодарных пассажиров «Нового века» дальше к Изерлону, Юлиан ощущал тревогу, смешанную с сожалением. Он подозревал, что этот инцидент пробудит в кайзере жажду войны.

Обзор короткой жизни Райнхарда фон Лоэнграмма показывает, что он ни разу не заканчивал мобилизацию войск простой демонстрацией силы. Он всегда бросался в бой. Именно поэтому говорили, что страсть к войне была в характере кайзера, и именно поэтому его недолгое правление было окрашено как в багряные, так и в сияющие золотые тона.

Под руководством Юлиана военные силы Изерлона сосредоточили свои основные части у входа в коридор, готовясь ответить на события, которые они не могли предвидеть. После прошлогоднего убийства Яна Вэньли и недавнего бунта в тюрьме Рагпур их попытки мирных переговоров дважды срывались внешними силами. Это неизбежно приводило к тому, что их психологическая броня становилась всё толще. Таким образом, какие бы условия ни преобладали, открытые боевые действия были неизбежны.

У Юлиана не было желания отвергать призыв кайзера Райнхарда к переговорам, но в то же время он не собирался выражать ему подобострастное и одностороннее почтение.

Ян часто говорил Юлиану о личности и ценностях Райнхарда: — Он, не задумываясь, бросится в пламя ради своих идеалов, амбиций и, конечно, ради того, что он любит — или ненавидит. Он просто такой человек и ожидает того же даже от своих врагов. Вот почему он до сих пор так глубоко оплакивает потерю Зигфрида Кирхайса, и, я полагаю, именно в этом кроется причина его презрения к нашему лидеру, Иову Трунихту.

Если демократия так драгоценна, почему Трунихт кротко сдался самодержавной власти вместо того, чтобы защищать политическую свободу Союза ценой своей жизни? Почему воля и выбор граждан изначально даровали такому человеку, как Трунихт, власть и безопасность? Эти вопросы, должно быть, приводили Райнхарда в полное замешательство. Сегодня кайзер, несомненно, искал своего идеального врага в горстке людей, всё ещё сплотившихся вокруг Изерлона.

— Если оставить в стороне чувства Райнхарда, пока мы отсиживаемся в крепости, имея в своем распоряжении значительные военные силы, Империя и её армия будут чувствовать беспокойство. В какой-то момент Изерлон станет обузой не для них, а для нас.

— Вы хотите сказать, что нам следует оставить Изерлон?

— Скажу так: если мы будем цепляться за него слишком долго, это в итоге сузит наши возможности, как политические, так и военные.

Ян вел дискуссию на абстрактном уровне, но Юлиану было ясно: он не собирался сохранять крепость Изерлон в качестве постоянной базы демократического правления. Вопрос, который теперь стоял перед Юлианом, заключался в том, как максимально использовать тактическое преимущество владения Изерлоном в данный момент.

Юлиан унаследовал уважение Яна к величественным способностям и амбициям кайзера Райнхарда. Но он также унаследовал привычку своего опекуна непрестанно анализировать и отслеживать опасности, которые скрывали эти способности и амбиции. Это, однако, могло быть рискованным — точно так же, как смотреть прямо на солнце вредно для глаз.

На борту «Улисса» Юлиан изложил свои мысли Шёнкопфу, Аттенборо и Поплину. Райнхард, вероятно, готов вести переговоры с Изерлонской республикой, сказал он им, но не раньше, чем произойдет хотя бы одно сражение. Готовность проливать кровь за свои идеалы была одним из мерил, которыми кайзер оценивал своих противников.

Шёнкопф и его подчиненные приветствовали перспективу битвы. Аттенборо также был убежден доводами Юлиана, но у него возник собственный вопрос.

— Означает ли это, что история осудит кайзера как слишком кровожадного и беспощадного в своих амбициях?

— Нет, скорее всего, его будут считать великим человеком, чьи методы были оправданы достижениями, — возможно, от усталости Юлиан был в горьком настроении, и его голос оставил колючий след в ушах всех присутствующих. — Историки судят о кровопролитии по его эффективности. Если ещё сто миллионов погибнут до того, как галактика будет объединена, они лишь скажут: «Эпохальный подвиг объединения галактики был достигнут ценой всего лишь ста миллионов жизней».

Юлиан вздохнул. Воцарилось недолгое молчание.

— На тебя не похоже так говорить, Юлиан, — наконец произнес фон Шёнкопф. — Ты что, решил заделаться циником? Собираешься написать книгу острот для будущих поколений?

— Простите, — сказал Юлиан, краснея. — Я просто немного разволновался.

В действительности же он не сказал ничего, что требовало бы извинений. Его смущение было вызвано самой дерзостью, которую он проявил, анализируя психику кайзера Райнхарда, превосходившего его (если не Яна) в способностях, опыте и достижениях. Превыше всего, его собственным занятием в то время был не исторический труд, а военное руководство. Что касается эффективности кровопролития, ему надлежало не судить, а быть судимым.

II

Райнхард созвал своих командующих в звании старшего адмирала и выше, а также всех штабных офицеров, прикомандированных к штаб-квартире, во временную ставку на Хайнессене. Хотя это приняло форму заседания имперского совета, Райнхард уже прошел ту точку, когда был готов обсуждать «за» и «против» мобилизации войск. Напротив, целью Райнхарда было гарантировать, что его жажда войны, его воля к сражению будут полностью разделены каждым адмиралом под его командованием.

— Если они выступят против нас с военной силой, у нас нет ни единой причины уклоняться от этого вызова. Именно поэтому я возглавил эту экспедицию. В тот самый день, когда они посмеют спровоцировать нас, я поведу вас всех с Хайнессена, чтобы сокрушить их.

Оглядывая собравшихся адмиралов, Райнхард заметил желание высказаться во взгляде Найдхарта Мюллера. Он кивнул, давая разрешение, и адмирал с песочного цвета волосами заговорил с искренней прямотой.

— Я не собираюсь недооценивать врагов Вашего Величества, но это дело не кажется мне тем, от которого зависит выживание Империи. Вряд ли Вашему Величеству необходимо лично выходить на поле боя. Я смиренно прошу Ваше Величество остаться на Хайнессене, пока мы, ваши подданные, возьмем на себя сражение.

Взгляд Райнхарда стал ироничным, свет в его льдисто-голубых глазах заплясал, подобно падающим звездам.

— С какой целью я привел сюда силы Империи? Чтобы ответить на дерзкие провокации республиканцев приветливой улыбкой? Я так не думаю. Ваша забота о моей персоне, Мюллер, принята к сведению, но в данном случае она излишня.

При этих словах Миттермайер тоже попросил разрешения высказаться, и оно было дано.

— Если позволите, Ваше Величество. Ее Величество кайзерин и эрцгерцогиня фон Грюневальд ждут вашего благополучного возвращения на Феззане. Я бы тоже предпочел, чтобы Ваше Величество руководили этой битвой из тыла.

— Полноте, Миттермайер, я думал, у вас тоже есть жена и ребенок, молящиеся о вашем безопасном возвращении. Почему же в вашем случае риск приемлем, а в моем — нет?

Слова Райнхарда были колкими, но не лишенными логики, что лишило Миттермайера дальнейших аргументов. Имперский маршал умолк.

В Имперском флоте не существовало веских причин избегать боя. Победа над Изерлоном позволила бы, наконец, объединить всё человечество под знаменем Золотого Льва. Имперский флот развернул силы, более чем в пять раз превосходящие мощь Революционной армии Изерлона как вокруг Хайнессена, так и во всей системе Баалат. Они были лучше оснащены и лучше снабжены. Если Изерлон жаждал войны, Империя должна была ухватиться за эту возможность, чтобы проложить кратчайший путь к миру и единению.

Если и была причина для беспокойства, то она заключалась в том, что сети снабжения, транспорта и связи на Новых землях всё ещё оставались нестабильными. Однако после ареста Адриана Рубинского масштабы перебоев резко сократились. Решительные действия фон Оберштайна на посту военного министра вырвали запутанный заговор с корнем, что вынужден был признать даже Миттермайер.

Валену, отчасти из-за того, что силы под его командованием всё ещё были сокращены наполовину, было приказано охранять Хайнессен. Это означало необходимость остаться вместе с фон Оберштайном, что во многих отношениях было не самой приятной перспективой, но приказы кайзера не обсуждались. Фон Оберштайн также высказал возражение против личного присутствия Райнхарда в любой военной экспедиции, но без особого настояния, и принял распоряжение молчаливым поклоном.

Райнхард велел своему адъютанту Эмилю принести бутылку вина и бокалы, после чего сам обошел комнату, наливая каждому из своих генералов. Закончив, он налил и себе бокал урожая 424 года.

— Ян Вэньли никогда не вступал в бой, если не было шанса на победу. Я уважал его за это. Но что, интересно, скажет его преемник?

Вопрос не был адресован адмиралам, но и не был частным раздумьем. Внезапно он повысил голос: — Миттермайер!

— Слушаю, Ваше Величество.

— Вы выступите на день раньше меня и подготовите подходящую сцену для нашего решающего сражения с республиканцами. Вся линия фронта будет под вашим командованием. Левое крыло — за Айзенахом, правое — за Биттенфельдом, а вы, Мюллер, возглавите арьергард. Меклингер, вы будете сопровождать меня в качестве главного советника. А теперь — Ваше здоровье!

Райнхард высоко поднял бокал с ярко-красным, как кровь, вином, осушил его одним глотком и швырнул на пол, где тот разлетелся вдребезги. Его адмиралы последовали его примеру, и вскоре пол был устлан сверкающими осколками, напоминавшими о мириадах звезд, которые они раздавили своими сапогами.

III

Райнхард парил в бесконечном пространстве.

Мостик флагмана Имперского флота «Брюнхильда» представлял собой огромную полусферу, вся верхняя половина которой служила дисплеем. Рассеянные галактикой бесчисленные частицы света и тьмы лились сквозь этот экран на Райнхарда, сидевшего в кресле командующего. Окунувшись всем телом в этот поток, ощущая, как игра света и тени синхронизируется с его сердцебиением и дыханием, он чувствовал себя единым целым с самой вселенной. Эти мгновения были для него вершиной радости. Он ощущал ливень звезд корнями своей души, чувствовал, как каждая клетка его тела движется в согласии с космическим порядком. Сейчас «Брюнхильда» находилась в звездном секторе Шивы, в двенадцати днях пути от Хайнессена, но в этот миг подобные названия ничего не значили. Он был частью галактики, а галактика была им самим, и никто не мог разлучить их.

В то время Райнхард знал, что у него держится небольшая температура, но не сказал об этом ни своим главным вассалам, ни личному адъютанту. Если бы они узнали, то наверняка заперли бы его в резиденции с видом на Сад Зимних Роз на Хайнессене, пока он не поправится. Сама мысль о себе как о больном не находила места в его сознании и полностью отторгалась организмом.

«Лучше сражаться и раскаяться в исходе, чем раскаяться в том, что не сражался вовсе». Хотя в поздние эпохи этот афоризм приписывали Райнхарду, его невозможно найти ни в одном надежном историческом источнике, касающемся его личности. Тем не менее, он, по-видимому, произвел глубокое впечатление на многих как яркое воплощение «марсианского» аспекта кайзера.

Райнхард как раз прихлебывал кофе со сливками, принесенный Эмилем фон Залле, когда напряженный голос оператора заполнил мостик.

— Враг обнаружен! Дистанция 106,4 световых секунды, примерно 31,92 миллиона километров. Вхождение в «красную зону» ожидается через 1880 секунд.

Словно гигантский невидимый рыбак забросил свою сеть тревоги над Имперским флотом. Даже те, кто прошел сквозь бесчисленные битвы и не раз смотрел смерти в лицо, не могли привыкнуть к этой дрожащей, холодной руке, сжимающей желудок, легкие и сердце.

В конце концов, вражеский флот появился на экране в виде скопления светящихся точек в бесконечной тьме. Компьютер рассчитал их построение и спроецировал голограмму. После нескольких секунд наблюдения Райнхард признал, что оно соответствует его стандартам.

— Им не хватает опыта, но в них есть нечто, за чем стоит понаблюдать, — сказал он. Он начал свою военную карьеру на шесть лет раньше Юлиана, и его ратные достижения были несравненно выше как по качеству, так и по количеству. В июне этого года исполнится десять лет с тех пор, как он закончил основное образование и впервые познал вкус битвы. Каким долгим было это десятилетие и каким коротким! Пока то, что он потерял, и то, что обрел, проносилось перед его мысленным взором, он заговорил в микрофон, обращаясь к своим войскам.

— Перед началом боя я хочу напомнить вам всем: что бы ни происходило при династии Гольденбаумов, пока существует династия Лоэнграммов, её кайзеры всегда будут вести Галактический имперский флот с передовой.

Голос кайзера заполнил мостик, словно вода заполняет сосуд.

— Я говорю за себя и за своего сына. Ни один кайзер Лоэнграмм никогда не спрячется за спинами своих людей, руководя войной из безопасного дворца. Я клянусь вам всем: династию Лоэнграммов никогда не возглавит трус.

Мгновение тишины, последовавшее за этим, было взорвано неистовым восторгом.

— Да здравствует Кайзер Райнхард! Да здравствует Принц Алек!

Эти возгласы заполнили каналы связи флота, начавшись на «Брюнхильде» и распространившись на все корабли. Миттермайер и другие адмиралы кивали, каждый на мостике своего флагмана, каждый с разным выражением лица. Как они гордились тем, что их кайзер всегда подставляет спину союзникам, а грудь — врагам!

А затем —

— Огонь!

— Огонь!

В 08:50 29 мая началась битва при Шиве.

Всё началось с относительно упорядоченного обмена залпами. Копья света разрывали плоть древней ночи, отражаясь от энергетических щитов кораблей и создавая зрелище, подобное танцу миллиона огненных птиц. Столь таинственное, фантасмагорическое видение могло существовать в этом мире лишь как парадное одеяние Смерти.

После пятнадцати минут канонады левое крыло Революционной армии Изерлона начало отступать. Словно притягиваемое противником, правое крыло Имперского флота начало дрейфовать вперед, но командующий крылом немедленно вмешался, чтобы остановить это движение.

— Не давайте им того, чего они хотят! — крикнул Биттенфельд. — Они могут победить, только заманив наши силы в зону обстрела «Молота Тора». Не попадайтесь на столь очевидные уловки.

Сдержанность в этом приказе была не в его характере, но она передалась всему соединению «Черных лансеров» и замедлила его продвижение. Когда силы Изерлона прекратили отступление и перешли в контратаку, «Черные лансеры» воспользовались возможностью и сами отошли назад.

В 10:10, после нескольких повторений этой схемы «наступление-отступление», Аттенборо издал раздраженный звук и оставил попытки заманить «Черных лансеров» в прицел Изерлона. Сорвав свой черный берет с белой пятиконечной звездой, он повернулся к своему штабному офицеру Лао и пожал плечами: — Похоже, наш неистовый вепрь Биттенфельд добавил в свой словарь пару новых слов, таких как «благоразумие» и «осторожность». На что он надеется, решив поиграть в интеллектуала на данном этапе?

В битве при Шиве со стороны Империи участвовало около 51 700 кораблей и 5 842 400 солдат, в то время как Изерлон располагал лишь 9 800 кораблями и 567 200 бойцами. Численное преимущество Империи было подавляющим, и Революционная армия Изерлона была вынуждена выводить в бой корабли с неполными экипажами. Это было слабостью, но именно она стала почвой для новой уловки.

Юлиан приказал «Улиссу» идти вперед. Он не делал пафосных заявлений, подобно Райнхарду, но юный светловолосый командующий тоже решил встать во главе своих сил, принимая опасность. Это, разумеется, было следствием влияния Яна, но в то время и в самом Юлиане могли проснуться порывы, свойственные «вепрю».

Огромные огненные шары расцветали, точно причудливые цветы, в секторе впереди.

«Улисс» врезался прямо в разбухающий клубок энергии, даже не сбавляя хода. Корпус корабля стонал и содрогался, но в конце концов «Улисс» вырвался наружу, словно выброшенный штормом, под иным углом, чем входил. Прямо по курсу оказался несчастный имперский крейсер, подставивший правый борт.

Мощные разряды раскаленной энергии вырвались из главных орудий «Улисса», разрывая крейсер на части еще до того, как тот отчаянно начал разворот. Новая вспышка прошила радужный взрыв. Энергонейтрализующее поле «Улисса» сверкало, словно тонкая, усыпанная драгоценностями мантия, но его удача оставалась неизменной: корабль сменил курс, уходя от ответных залпов и продолжая вести огонь.

В шести километрах по левому борту от «Улисса» союзное судно попало под шквал имперского огня. Оно продолжало двигаться вперед, распадаясь на куски, и за считанные секунды превратилось в облако металлических частиц и энергии, исчезнув во вспышке света. Энергия разрушения и резни неслась сквозь пустоту потоками, создавая шары огня и света, похожие на дыры, пробитые в черной стене.

Незначительное продвижение флота Изерлона фактически разбилось о непроницаемую стену Имперского флота. Ни Миттермайер в авангарде, ни Айзенах слева, ни Биттенфельд справа не позволяли своему строю дрогнуть, продолжая отражать попытки изерлонцев прорвать ряды. Это не было пассивной стратегией. По приказу кайзера они копили энергию, которая должна была окутать и раздавить силы Изерлона в тисках стали, пламени и ярости. Но Райнхард почему-то никак не мог найти подходящий момент для фронтальной атаки.

— Преемник Яна Вэньли весьма искусен, — пробормотал он про себя. — Или же это работа Меркатца?

Румянец на его фарфоровых щеках был вызван не только азартом. Его слегка лихорадящее тело требовало воды. Он также чувствовал легкий озноб. Его состояние было уже слишком плохим, чтобы его игнорировать, что само по себе было неприятно. Его дух и страсть ничуть не ослабли, но концентрация, казалось, начала ускользать. Раздраженный, Райнхард прижал бледный палец к сухим губам и впился взглядом в экран.

— Ваше Величество. Ваше Величество!

Голос ворвался в его сознание после того, как несколько беспорядочных переплетений света и тени запечатлелись на его сетчатке. Райнхард перевел взгляд и увидел лица старшего адмирала Меклингера, главного советника при ставке, и вице-адмирала фон Штрейта, его старшего адъютанта. На их лицах читалась целая гамма незнакомых выражений: беспокойство, тревога и, прежде всего, тот взгляд, который здоровые бросают на тяжелобольных. Райнхард ответил улыбкой, но в ней не было ни мягкости, ни великодушия; скорее, она была на грани усмешки.

— В чем дело? Вы видите тень какого-то проклятия на моем лице? — пошутил он. — Миллиарды людей могли бы попытаться наложить его на меня, и не в последнюю очередь маркиз фон Брауншвейг.

Меклингер ответил на неуклюжую попытку юмора торжественным салютом.

— Мои извинения. Казалось, Ваше Величество пребывали в совсем другой галактике…

Райнхард горячо вздохнул. Однако горячим было не сердце, а легкие и дыхательные пути.

— Ясно, — сказал он. — Прежде чем думать о других галактиках, мне лучше взять под полный контроль эту. Я рассчитываю на вашу помощь.

Кайзер умолк, и на мостике «Брюнхильды», казалось, восстановилась деловая атмосфера имперской ставки.

IV

Юлиан Минц, возможно, был более смелым или даже дерзким, чем сам осознавал. Как только он понял, что силы Изерлона не смогут вернуться в крепость без столкновения с Имперским флотом, он решил принять ситуацию. С самого начала его намерением было помериться силами и доблестью с огромной мощью Империи, используя лишь те минимальные средства, что были в его распоряжении. Идеально подготовленных условий не предвиделось. Это не оставляло ему иного выбора, кроме как продолжать бой и искать путь к победе по ходу дела.

По натуре Юлиан, возможно, был в большей степени тактиком, чем стратегом, и в этом смысле он был не столько «мини-Яном», сколько «мини-Райнхардом». Но Ян стал для него таким наставником, какого у Райнхарда никогда не было, оставив неизгладимый след как в его разуме, так и в чувствах. Юлиан стремился стать военным, но лишь как подчиненный или помощник Яна — и никогда как его преемник. Для Юлиана силы Изерлона по-прежнему оставались флотом Яна, и этот несколько предвзятый взгляд был вполне объясним, учитывая его жизнь.

Изерлон располагал лишь малой частью кораблей Имперского флота, а положение с личным составом было еще более отчаянным. В нормальных условиях для ведения такой битвы потребовалось бы не менее миллиона солдат. При их фактической численности, составлявшей половину от этого уровня, было попросту невозможно укомплектовать каждый отдельный корабль флота. Имелись и пределы централизованного управления с мостика.

Юлиан компенсировал этот серьезный недостаток стратагемой, которая была почти чересчур смелой. Он приказал перевести десятую часть судов Изерлона на автономное управление и расположил их в тылу левого фланга флота, создавая впечатление, что их держат в резерве. Если бы имперские силы разгадали уловку и сосредоточили свои атаки на этой части построения, боевые порядки Изерлона рухнули бы в мгновение ока.

Будь Райнхард полностью здоров, он мог бы увидеть Юлиана насквозь — фактически, он почти наверняка так бы и сделал. Строго говоря, это было лишь вариацией тактики, которую когда-то использовал Ян, часто применявший автоматизированные корабли в качестве реквизита в своих «магических шоу»; еще раньше в анналах тактики маршал Сидней Ситоле использовал эти методы при атаке на саму крепость Изерлон. В каком-то смысле автоматизированные корабли были традицией Союза.

Поскольку этот конкретный отряд беспилотных кораблей часто совершал ложные выпады в сторону Изерлонского коридора или правого фланга Имперского флота, имперские командиры были вынуждены уделять ему часть своего внимания и готовить ответные меры. Одного этого было бы достаточно, чтобы оправдать присутствие кораблей на поле боя. Однако как тактик Юлиан был более жадным.

Если представится возможность, он намеревался использовать автономные корабли в качестве приманки, в то время как сам нанесет удар непосредственно по флагману Райнхарда — «Брюнхильде». Он не ожидал, что Райнхард попадется на столь очевидный трюк, но единственным другим способом победить для изерлонцев было заманить имперцев в зону поражения главного орудия крепости. Юлиан задавался вопросом, не слишком ли он увлекся обстоятельствами и не совершил ли ошибку в стратегическом суждении, но продолжать эту мысль на данном этапе означало поддаться прискорбному перфекционизму — одной из менее полезных черт, унаследованных от Яна.

Что касается Райнхарда, он остановился на прямолинейном подходе к сражению.

— Нет нужды в запутанных стратагемах. Наносите удары бесконечной, неразрывной цепью, пока враг не будет стерт в порошок.

Огромная численность, надежные линии снабжения и правильное использование того и другого: как и Ян Вэньли, Райнхард знал, что истинный путь к победе лежит именно в этих вещах. Его воля к победе шла рука об руку с разумом, и этот разум всегда удерживал его гений от безумств. Однако на этот раз легкое беспокойство за собственные способности к концентрации заставило его проявить осторожность в тактике. Рассматривая построение и маневры врага, Райнхард пробормотал себе под нос: — Преемник Яна Вэньли весьма искусен… Вижу, Меркатц ничуть не утратил своего мастерства.

Вилибард Иоахим Меркатц не жаловал внезапные гамбиты. Непоколебимый, доскональный и неизменно рациональный: таков был вердикт учебников относительно его подхода к военной стратегии. В последующие годы Райнхард фон Лоэнграмм и Ян Вэньли затмили его своим ослепительным блеском, но именно это и сделало его моделью, к которой стремились подражать средние офицеры последующих поколений. Немногие осмеливались ставить себе цель стать следующим Яном или Райнхардом, и никому это не удалось.

Ослепительные залпы канонады сливались в полосы ужасающего света, разбрасывая органические и неорганические частицы в пустоте, извиваясь огромными облаками, которые сами напоминали злобных живых существ.

Силы Изерлона сражались доблестно, но их было так мало, что оставалось неясным, как долго они продержатся.

— Как мы должны управлять этим крейсером, когда нас всего пятьдесят два человека? Как? Нанять пауков в команду?

— Да тебе еще повезло. Я как-то был в компании из восьмидесяти человек, которым пришлось уплетать пир на триста душ. Это было по случаю второй свадьбы одного командира, но невеста сбежала с сыном жениха. Банкет отменили, и нам осталась гора еды.

— Слыхали, парни? Забудьте про пауков, у нас на борту какой-то гибрид свиньи с волом. Бьюсь об заклад, его желудок упирается в самую макушку!

Даже балансируя на грани катастрофы, изерлонские солдаты продолжали обмениваться шутками и колкостями, как это было заведено еще в те времена, когда их называли флотом Яна. Как выразился Оливье Поплин: «Каждая шутка — это капля крови».

Когда Юлиан был моложе, он считал себя частью этого братства, но после смерти Яна его вкус к юмору и иронии почти исчез, сменившись болезненной серьезностью. Его чувство юмора целиком зависело от присутствия катализатора по имени Ян Вэньли.

Кроме того, положение Юлиана в тот момент было в некотором смысле противоположным положению кайзера. Райнхард, исторический завоеватель, был вынужден делать поправку на влияние своего физического состояния на психику; Юлиан, лидер повстанцев, должен был следить за тем, чтобы его душевное состояние не слишком мешало физическому.

Лучи света с экрана окрашивали лицо Юлиана в яркие цвета. Он не спал более двадцати четырех часов. Его нервы были так натянуты, что, как ни прискорбно, он просто не мог уснуть.

Юлиан мучился вопросом, что делать. Маневры Имперского флота были не столь проворными, как он ожидал. Огонь был плотным, а построения — широкими и глубокими, но разве раньше в тактике кайзера Райнхарда не было больше динамизма? Однако медлительность означала и твердость, и Юлиан не мог найти лазеек для трюков, чтобы всколыхнуть имперский флот. С их минимальной численностью самым важным для изерлонцев было избежать втягивания в затяжную битву на истощение.

— Ловушки более успешны, когда удается обмануть врага, заставив его поверить, что его прогнозы подтвердились, а надежды сбылись, — сказал ему однажды Ян. — Деньги кладут поверх ямы.

Юлиан считал Яна величайшим психологом в военной истории. Даже если эта оценка была слишком щедрой, определение «один из величайших психологов» было верным. Многие из грозных и знаменитых адмиралов Райнхарда фигурировали в карьере Яна как благородно побежденные враги; чаще всего они становились жертвами какой-то психологической ловушки, расставленной Яном. В самом деле, даже сам Райнхард попадал в них.

Маршал Вольфганг Миттермайер, главнокомандующий имперским космическим флотом, по натуре был мастером молниеносных маневров, но он также умел сдерживать порыв ударить ради мимолетного преимущества. Именно это позволяло ему высвобождать взрывную силу ровно в тот момент, когда время было подходящим. Однако далеко по правому борту от Миттермайера «примерное поведение» Биттенфельда (как называл это Аттенборо) больше не могло продолжаться. В 23:30 30 мая «Черные лансеры», составлявшие правое крыло имперского флота, начали яростный маневр.

Под командованием Биттенфельда они устремились к левому крылу сил Изерлона, прочерчивая бледно-серебристые следы в чернильной пустоте и обрушиваясь на них, подобно огромной и хищной птице.

— Враг наступает!

Голос оператора Изерлона дрожал. Было непросто выстоять под напором и угрозой атаки «Черных лансеров», чьи корабли на экране увеличивались с каждой секундой. Тысячи энергетических лучей и ракет обрушились на корабли Изерлона, вызывая фейерверк взрывов — то ярких, то бесцветных. Приказы Аттенборо разлетелись по флоту, и изерлонцы встретили натиск собственной завесой жара и света.

Вспышки. Огненные шары. Воющие штормы энергии.

Высокоплотный огонь канонады оставлял рваные дыры в рядах «Черных лансеров». Но урон флоту Изерлона также был велик. И, в отличие от Имперского флота, их возможность численного восстановления была крайне ограничена.

Когда интенсивная перестрелка утихла, построения Изерлона выглядели поредевшими и жалкими, и даже несгибаемый Аттенборо был вынужен приказать всем кораблям под своим командованием отступить, хотя и не без раздраженного звука.

Тревожная мысль промелькнула в его голове: «Не начало ли это конца? Неужели флот Изерлона будет таять и дальше, пока окончательно не растворится в космической бездне?»

IV

— Корабли Изерлона, похоже, готовятся к отходу в коридор. Предлагаю отрезать им путь к отступлению, а затем окружить и уничтожить. Получу ли я разрешение Его Величества на продолжение?

Сообщение от Биттенфельда поступило в 02:40 31 мая. Райнхард очнулся от чуткого сна и с помощью своего адъютанта Эмиля фон Залле облачился в мундир. Он бы предпочел еще и принять душ, но в его состоянии это было бы неразумно.

Охваченный лихорадкой, он заставил себя дойти из каюты до мостика. Это ощущение напомнило ему первый опыт пребывания в условиях низкой гравитации в начальной школе. Медленно нарастающее чувство дурноты, похожее на опьянение дешевым спиртным, также просачивалось в его сознание.

Наконец перед ним показался мостик. Он видел, как штабные офицеры вытянулись в струнку и отдали честь. Но затем его зрение поплыло и быстро потемнело. Райнхарду показалось, что он закричал, но он сам не услышал своего голоса.

— Ваше Величество!

Крик Эмиля заставил содрогнуться каждого штабного офицера, прикомандированного к имперской ставке. Прямо на их глазах непобедимый юный завоеватель рухнул на пол. Формально Райнхард никогда не склонял головы ни перед кем, кроме кайзера династии Гольденбаумов; теперь же его золотая грива была вынуждена коснуться пола мостика. Глаза были закрыты; румянец, проступавший сквозь неорганическую бледность его щек, горел нездоровым багровым светом. Комодор Кисслинг и лейтенант-командор фон Рюкке бросились к нему, подхватив его под руки. Гневные крики и приказы летали по комнате; вбежали медики и медсестры, а воздух наэлектризовало напряжение, граничащее с ужасом. Кайзера без сознания уложили на носилки и унесли обратно тем же путем, каким он пришел; рядом с ним были Кисслинг, фон Рюкке и Эмиль.

Лицо старшего адмирала Меклингера было бледноватым, но он, казалось, сохранял самообладание. Он повернулся к ближайшему врачу.

— Медик.

— Д-да, господин?

— Не думайте, что на этот раз «неустановленные причины» сойдут вам с рук. Определите, что гложет кайзера, и назначьте лучшее лечение из возможных.

Про себя медик возблагодарил судьбу за то, что главным советником кайзера был джентльмен Меклингер, а не Биттенфельд. Но его благодарность была преждевременной, что он понял, когда Меклингер протянул руку и схватил его за воротник.

Глаза «адмирала-художника» вспыхнули синим пламенем, пылающим при абсолютном нуле.

— Поймите, медик, ваша должность накладывает определенные обязательства. Если вы не можете помочь пациенту, вы ничем не лучше деревенского коновала. Я надеюсь, вы оправдаете мои ожидания?

Смертельно бледный медик кивнул, и Меклингер разжал пальцы. Он криво усмехнулся.

— Прошу прощения, медик. Кажется, я немного разволновался.

Лишившись дара речи, медик мог только потирать горло.

«Кайзер без сознания».

Доклад, достигший маршала Миттермайера, был пропитан шоком и страхом. «Свирепый волк» почувствовал, как ледяное дыхание ведьмы сковывает его сердце и желудок. Его серые глаза, обычно полные жизненной силы, подернулись ледяной коркой. Тем не менее, удержав потрясение внутри себя, он повернулся к своим штабным офицерам, чьи лица были белее полотна, и резко осадил их.

— Успокойтесь. Кайзер не покинул наш бренный мир. Те, кто потеряет самообладание сегодня, завтра столкнутся с гневом Его Величества.

Хотя Миттермайер был относительно невысок, в такие моменты его присутствие подавляло даже самых высоких офицеров. Они выпрямились, сами того не осознавая. Воин, которому они служили, не имел равных не только в Имперском флоте, но и во всей галактике.

— Более того, — продолжил Миттермайер, — эта информация не должна дойти до врага. Я требую частичного отключения сети связи. Сообщайте об этом только в ставку.

Миттермайер знал, что Меклингер находится на борту «Брюнхильды», и доверял ему принять необходимые меры, чтобы предотвратить беспорядки в штабе. Это могло означать отказ от возможности победы в сражении, которое разворачивалось сейчас, но в сложившихся обстоятельствах эту горькую пилюлю просто необходимо было проглотить.

Неужели истории династии Лоэнграммов суждено закончиться, не просуществовав и трех полных лет? Эта ужасающая перспектива пронзила разум Миттермайера. На периферии сознания командующего, которого называли величайшим сокровищем Имперского флота, близнецы по имени Ужас и Отчаяние огласили мир своим отвратительным первым криком.

— Ну что, фон Ройенталь, что ты об этом думаешь? Какая наглость — оставить меня разбираться с этим, пока ты наблюдаешь из Вальхаллы с рогом для питья в руке.

Жалоба Миттермайера, обращенная к покойному другу, была более чем наполовину серьезной. Даже с решительностью и быстротой мышления «Свирепого волка» эту ситуацию было трудно контролировать. Он даже поймал себя на мысли, что сделал бы на его месте фон Оберштайн — доказательство того, насколько серьезным было его душевное состояние.

И вот Имперский флот оказался в ловушке, которую сам же и расставил. Перекрыв часть сети связи и приказав соблюдать строжайшее радиомолчание по поводу состояния кайзера, они не дали флоту Изерлона узнать об этом, но в то же время разорвали жизненно важные звенья в своей собственной цепочке командования.

Миттермайер и Меклингер установили своего рода бессловесную координацию действий. Она работала почти идеально, но те, кто не знал о болезни кайзера, не могли воспользоваться её плодами. Вопрос о том, когда и как сообщить факты Айзенаху и Биттенфельду, всё ещё командовавшим крыльями флота, стал новым вызовом для Меклингера и фон Штрейта.

Особенно проблемным был Биттенфельд. Он обрушил волну ярости на силы Изерлона, вырвавшись вперед дальше любого другого имперского подразделения. Однако в 05:15 его продвижение было остановлено пушечным заслоном, выстроенным адмиралом Меркатцем.

Искусно возведенная Меркатцем стена огня и света сдержала неистовый натиск Биттенфельда. Это не могло вечно удерживать «Черных лансеров», но дало Аттенборо достаточно времени, чтобы перегруппировать свой флот, что он и сделал к 06:00.

На борту своего флагмана «Кёнигс Тигер» Биттенфельд в ярости ударил ногой по полу мостика. Затем он связался с «Брюнхильдой», мобильной штаб-квартирой флота, чтобы запросить задействование резервных сил для второй атаки.

Ответ из ставки, однако, гласил: воздержаться от опасной агрессии и отступить.

— Ах ты, остолоп! — закричал рыжеволосый командующий на изображение Меклингера на экране, потрясая кулаком. — Позови кайзера к связи. Живо, или я сам прилечу на «Брюнхильду» на челноке, чтобы лично подать прошение Его Величеству!

Он был настроен совершенно серьезно, и «адмирал-художник» не смог сдержать внутреннего раздраженного вздоха.

— Адмирал Биттенфельд, я являюсь главным советником имперской ставки по прямому назначению Его Величества. Отдача приказов о перемещении на поле боя вам и другим адмиралам входит в круг полномочий, делегированных мне кайзером. Если вы возражаете против моих указаний, мы сможем обсудить этот вопрос в присутствии Его Величества позднее. А сейчас вам дан приказ отступить, и я ожидаю, что вы его выполните.

Меклингер чувствовал, что у него нет иного выбора, кроме как говорить в таких тонах, но это лишь привело Биттенфельда в еще большее неистовство. Разъяренный, Биттенфельд выдвинул невежливый и неартистичный контраргумент.

— Ты, кропатель собачьих стишков! С каких это пор ты играешь на своем пианино по нотам фон Оберштайна?

— Песни шакала более чем достаточно, чтобы усладить слух кабана, — отпарировал Меклингер, который был к тому же опытным пианистом.

Тем временем, пока между штабом и правым крылом флота шел этот бурный, но бесплодный обмен любезностями, левое крыло сохраняло дистанцию от флота Изерлона.

Игнорируя настойчивые призывы своих штабных офицеров, фон Айзенах некоторое время размышлял, прежде чем в конце концов поднял левую руку и поводил поднятым вверх большим пальцем туда-сюда. Его начальник штаба адмирал Гриссенбек, истолковав этот бессловесный приказ, распорядился флоту фон Айзенаха начать быстрый временный отход от плотного боя на передовой. Когда корабли Изерлона бросились в погоню, флот фон Айзенаха отразил их атаку тремя залпами сосредоточенного огня, после чего вернулся в строй с идеальной точностью. Таким образом, Айзенах расположил флот так, чтобы немедленно ответить на любые приказы кайзера, какими бы они ни были. Но молчаливому адмиралу пришлось ждать необычайно долго, прежде чем такие приказы поступили.

V

09:20, 31 мая.

Битва при Шиве, достигнув своеобразного тупика, застыла в неподвижной заводи времени. Пушки ревели, выстрелы превращали корабли в огненные шары, число погибших росло, но всему этому странным образом не хватало динамики. Казалось, будто энергиям жизни и разрушения что-то мешает воспламениться в полную силу.

В тылу сил Имперского флота находилось подразделение, которое до сих пор оставалось совершенно невредимым: флот под командованием Найдхарта Мюллера, «Железной стены», известного своим хладнокровием в кризисных ситуациях. Не получив от кайзера приказа вступать в бой, Мюллер мог лишь сидеть на мостике своего флагмана «Парсифаль», наблюдая за мельканием световых всполохов на экране.

— Адмирал Мюллер, мы пришли на это поле боя не для того, чтобы обедать. Мои люди рвутся в бой, желая дать республиканцам отведать нашего огня.

Вспыльчивый молодой штабной офицер был почти на точке кипения. Мюллер слегка поднял руку, чтобы сдержать его.

— Мы не можем действовать без приказа Его Величества, — сказал Мюллер. — У нас нет другого выбора, кроме как ждать указаний из ставки.

С учетом сказанного, Мюллер понимал, насколько странно то, что подобные приказы до сих пор не получены. Тень замешательства расправила свои крохотные крылья в его карих глазах. Кайзер, которого знал Мюллер, уже давно приказал бы ему зайти с фланга или атаковать противника с тыла, не так ли? Учитывая огромную разницу в численности, такая тактика была бы более чем осуществима. И всё же, при нынешнем положении дел, Мюллеру, как и фон Айзенаху, оставалось только ждать.

Нарушения и перебои в связи затронули координацию Имперского флота до такой степени, что это было уже не скрыть. И это дало флоту Изерлона передышку, которой у них никогда не должно было быть.

Недовольные штабные офицеры Мюллера сели за очередной «обед», в то время как в лагере Изерлона воплощенная уверенность с зелеными глазами, сверкавшими, как солнечные блики, пристыковал свой одноместный «спартанианец» к флагману флота «Улиссу». Он выпрыгнул из кабины, отдал несколько поспешных указаний подбежавшим техникам, затем сорвал со стены трубку связи и вызвал мостик.

— Юлиан? У меня новости, которые тебе стоит услышать.

— В чем дело, командир Поплин?

— Я перехватил там странную передачу. Хотел доложить и получить решение о том, что делать.

— Ну, если вы готовы поделиться, — пошутил Юлиан, но мгновение спустя его юношеское лицо стало предельно напряженным. Из-за неразберихи в связи между врагами и союзниками Поплин раздобыл разведданные — единственную шокирующую фразу: «Болезнь кайзера».

Неужели кайзер слег? Неужели ослепительная энергия и жизненная сила Райнхарда фон Лоэнграмма, его невероятные достижения на полях сражений, не имеющие аналогов в истории войн, будут погублены обычной болезнью? Юлиан не мог в это поверить. И не хотел. Он почувствовал нечто похожее на то всепоглощающее, яростное чувство несправедливости, которое охватило его, когда Ян Вэньли был убит террористами. Райнхард, думал он, не тот человек, которого должен сразить недуг.

Но нельзя было спешить с выводами. Даже если Райнхард и слег, это не обязательно означало смертный приговор. Это могло быть не более чем простудой. Ян Вэньли всегда говорил: — Если я и умру, то от переутомления. Выбей это на моем надгробии, Юлиан: «Здесь лежит несчастный работяга, убитый своей работой». — А потом уходил вздремнуть. Кайзер Райнхард был в десять раз прилежнее Яна, и в его медицинском словаре, вероятно, не было даже статьи «симулировать болезнь».

Юлиан вызвал штабных офицеров на мостик. Меркатц и Аттенборо уже прибыли на «Улисс» на челноке — ситуация, вызванная перебоями в связи и тем странным болотом, в которое превратилась линия фронта.

Когда Поплин поделился новостью, в группе воцарилось молчание. Его нарушил Вальтер фон Шёнкопф, внесший дерзкое предложение: отправить солдат на имперский флагман «Брюнхильда» и сразить кайзера.

— Было очень жаль, что мы упустили маршала фон Ройенталя три года назад во время битвы за Изерлон. Если бы мы смогли забрать голову самого кайзера Райнхарда, это вывело бы нас в большой плюс.

Тон фон Шёнкопфа был таким, словно он обсуждал сбор яблок на ферме.

Если кайзер прикован к постели, должно быть более чем реально внести сумятицу в ряды Имперского флота. Если во время этой неразберихи им удастся подобраться достаточно близко к «Брюнхильде», имперцы не решатся атаковать их, боясь навредить Райнхарду. Это была скорее авантюра, чем стратагема, но если они упустят эту возможность, другой может и не представиться.

Сердце Юлиана сжалось от колебаний. Наконец он повернулся к человеку, который был старше его более чем на сорок лет: — Адмирал Меркатц, что вы думаете?

Адмирал, которого некогда называли столпом Имперского флота, серьезно задумался. Наконец, спокойным аналитическим голосом он изложил свое заключение.

— Если мы просто продолжим сражаться так, как сейчас, то, скорее всего, сможем избежать поражения в этой битве. Маневры Имперского флота необычайно вялы. Когда мы отступаем, они, кажется, не преследуют нас. Однако, если мы переживем этот бой и вернемся на Изерлон, наши силы уменьшатся еще сильнее, так что следующая битва будет куда мрачнее.

Меркатц замолчал, ему больше нечего было добавить. Фон Шёнкопф энергично кивнул и хлопнул в ладоши: — Решено. Мы высадимся на красавицу «Брюнхильду» и заберем голову кайзера.

— Смерть кайзеру! — хором отозвались несколько молодых штабных офицеров.

— В таком случае, я тоже иду, — сказал Юлиан.

Фон Шёнкопф вскинул брови: — Минутку. Мы говорим о физическом труде. Главнокомандующему всего флота не пристало отнимать у нас, рабочих, возможность подработать сверхурочно. Возьми пример с Яна — натяни берет поглубже и вздремни в командирском кресле, пока мы со всем разберемся.

Юлиан проигнорировал шутку: — Либо я иду тоже, либо я не даю разрешения на всю операцию. И моя цель — переговоры с кайзером Райнхардом, а не убийство. Не путайте.

Фон Шёнкопф молча размышлял несколько секунд, всё еще криво ухмыляясь. Затем он уступил настояниям своего молодого командира.

— Ладно, Юлиан. Тот, кто доберется до кайзера первым, может делать с ним что угодно — хоть светскую беседу начинать, хоть опустить томагавк на его макушку, превратив золотую гриву в один большой рубин.

— Еще одно, — сказал Юлиан. — Я намерен вернуться живым, но у Имперского флота могут быть свои соображения на этот счет. Если они в итоге поглотят меня, — его глаза встретились с глазами молодого революционера, — я назначаю вице-адмирала Аттенборо следующим командующим Революционной армией. Разумеется, это означает, что вам придется остаться на «Улиссе», адмирал. Позаботьтесь о ней.

Опешивший Аттенборо начал было протестовать, но он сам наделил Юлиана властью отдавать подобные приказы. В конце концов, у него не было выбора, кроме как подчиниться.

Перспектива рукопашного боя привела полк Розенриттеров в состояние вулкана на грани извержения. Юлиан, Поплин, Машунго и еще несколько человек присоединились к ним в оружейной. Пока они надевали броню, один из бойцов полка подал голос.

— Это величайшая сцена, на которой нам доводилось играть, адмирал. Оставим после себя гору трупов и реку крови, о которых будут вспоминать поколения.

Фон Шёнкопф ухмыльнулся, поправляя волосы рукой. Эта ухмылка, похожая на кристаллизованную непобедимость, была самым обнадеживающим, что он мог предложить своему полку.

— Нет, одного трупа будет достаточно, — сказал он. — Если только это будет труп Райнхарда фон Лоэнграмма. Это сделало бы его, разумеется, самым прекрасным и ценным трупом в галактике…

Взгляд фон Шёнкопфа переместился на одинокую девушку лет семнадцати в летном комбинезоне со шлемом под мышкой. С волосами цвета некрепкого чая и живыми фиалковыми глазами она производила по-настоящему яркое впечатление. Игнорируя несколько раздавшихся свистов восхищения и любопытства, Катерозе фон Кройцер подошла к светловолосому юноше, ради которого пришла, и уставилась прямо в его темно-карие глаза.

— Будь осторожен, Юлиан. Ты всегда рассудителен, но иногда можешь сам себя перехитрить. Поэтому все за тебя и беспокоятся.

— И всё же ты не пытаешься меня остановить.

— Конечно, нет. Что за мужчина позволит женщине остановить его в таком деле? Как бы он смог защитить свою семью, если бы дело приняло скверный оборот?

Карин плотно сжала губы, явно раздраженная тем, что её красноречия не хватало для такого момента.

— Держись поближе к Вальтеру фон Шёнкопфу. Моя мать говорила, что пока он твердо стоит на земле — или на полу, — нет человека, на которого можно было бы положиться больше.

Глаза Карин встретились с глазами фон Шёнкопфа. Тринадцатый командир полка Розенриттеров с интересом посмотрел на девушку, унаследовавшую его гены, и улыбнулся.

— Трудно отказать, когда просит такая красавица, а, Юлиан? — сказал он, хлопая юношу по плечу. Затем он снова улыбнулся дочери: — Карин, у меня к тебе тоже есть просьба, если не возражаешь.

Он произнес имя, которое она предпочитала, мимоходом, но это был первый раз, когда он его использовал. Не в силах собрать и тысячной доли самообладания отца, Карин напряглась всем телом, её лицо и голос стали жесткими: — И какая же?

— Непременно заводи свой великий роман, — сказал он. — Но подожди с детьми хотя бы до двадцати лет. У меня нет ни малейшего желания становиться дедом, пока мне еще нет и сорока.

Окружавшие их люди в доспехах разразились хохотом, а Юлиан и Карин дружно покраснели.