Глава 3

…Хотела, значит, в столице зажить тихим обывателем, перебиваясь с меры на меру. А про цены на жильё она, спрашивается, подумала?! Как правило, чем тревожнее обстановка, тем ниже цены на жильё.

Но как бы ни метались жёлтые повязки, столица — Лоян — оставалась местом по-прежнему неприступным. Более того, со всех сторон сюда стекались знатные роды, спасаясь от бедствий, и потому цены на дома в городе неуклонно ползли вверх.

А что до условий жизни… ну… скажем так — терпимо. У городских ворот выстроилась очередь, но разглядеть её толком было трудно: издалека всё скрывалось в густом облаке пыли.

По длинной утоптанной дороге тянулись торговцы скотом, погоняющие свиней и овец, крестьяне с коромыслами, нагруженными овощами. Всем им предстояло пройти досмотр у ворот и заодно заплатить по две монеты в пять чжу*.

П.п. Чжу — это древняя китайская весовая и денежная единица. (≈ 0,65 г в эпоху Хань); пять чжу — стандартный номинал медной монеты того времени.

Эта длинная вереница служила медленным проходом. Рядом пролегал быстрый проход— для тех, кто ехал в повозках или верхом: для знатных господ и их роскошных слуг.

Порой попадались и диковинные зрелища — например, не успела она простоять в очереди и пяти минут, как по быстрой полосе проехал старик в пёстром длинном одеянии, с перьевым венцом на голове, словно оживший волан от бадминтона. Лицо его выражало надменное безразличие.

По обе стороны ехали верхом несколько молодых людей — в одеждах попроще и с перьями поскромнее, сопровождая его.

— Это что за существо? Жёлтые повязки? — с любопытством повернулась она к Чжан Минь. Вокруг неё крестьяне один за другим падали на землю, спеша прижаться к ней всем телом.

— Это колдун! — шёпотом, не поднимая головы, предупредил Чжан Минь. — Не смей так непочтительно говорить!

Ну, тогда и ей пришлось последовать их примеру… …Хотя, признаться, пасть ниц у городских ворот — дело непростое. Дорога была так утрамбована, что казалась каменной: день за днём по ней гнали бесчисленные стада, а убирать её, разумеется, никто и не думал.

Догадаться о составе этой почвы было нетрудно. Недаром в любом костюмном сериале, стоит императору выехать из дворца — сразу и подметают, и поливают, и ковры расстилают.

Старик, или же волан от бадминтона, не удостоил никого взглядом и проследовал в город.

Крестьяне, поднявшись с земли, тут же зашептались:

— Это колдун из Цинчжоу? — Разве всех сильных колдунов в столичном округе не призвал во дворец великий военачальник?

— Неужто Император…

— Тише! Осторожнее со словами!

Поднявшаяся с земли Сюаньюй не заметила тревоги на лице Чжан Минь. Она вообще редко обращала внимание на выражения чужих лиц. Зато она внимательно принюхалась к своим ладоням, ещё хранившим запах земли.

— А в городе есть где помыться? — с надеждой спросила она. — Например, большие купальни, способные вместить несколько тысяч человек?

Стоя на главной улице Лоян, она глубоко вдохнула воздух столицы Великой Хань, впитывая его всем телом, и в одно мгновение была полностью покорена этим ароматом, в котором смешались пыль, навоз и запахи свалки.

Восемьсот лет спустя Сыма Гуан критиковал загрязнённость Бяньцзинь, говоря: «Красная пыль летит день и ночь, следы колесниц — сквозь века».

Но Лоян нынешний ничуть ему не уступал. Огромный город, окружённый бесчисленными пригородами, ежедневно принимал тонны продовольствия. Пройдя через желудки горожан, всё это возвращалось наружу, смешиваясь с бытовыми отходами — так и рождался тот самый неповторимый запах Лоян.

Пройдя через ворота крепости, она не увидела ни величественного размаха, ни столичного великолепия.

— А там, где живет Император и знать, тоже так? — тихо спросила она, указав на ряды черепичных крыш.

— Это всего лишь городские ворота, — ответил Чжан Минь. — Император живёт в Северном дворце, в нескольких ли отсюда.

— И там так же пахнет?

Этот обычно добродушный мужчина не выдержал и сердито взглянул на неё.

— …Во дворце есть евнухи, очищающие нечистоты, в усадьбах знати — слуги. А внутри Гуанъянских ворот живут простолюдины. Как можно их сравнивать?

Как бы там ни было, Лоян действительно выглядел внушительнее деревень и уездных городков. Но каким бы большим он ни казался, древняя столица — это всего лишь сотня квадратных километров.

По её прикидкам, если на юге города простолюдины буквально спят на мусоре, то почувствуют ли запахи северные кварталы знати — зависит лишь от направления ветра и чувствительности носа.

Увидев её разочарование, Чжан Минь всё же попытался утешить:

— Дойдём до торговых кварталов — там будет куда оживлённее.

Под пристальным взглядом стражи у ворот никто не осмеливался останавливаться, и потому место казалось почти безлюдным. Но стоило пройти одну улицу — и картина резко изменилась.

…Даже без интеллекта, прокачанного до двадцатого уровня, она бы догадалась: перед ней рынок. Здесь торговали быками, свиньями и овцами, керамикой, бамбуковыми корзинами, лошадьми, сёдлами, упряжью и кнутами — полный комплект. Рядом — зерно, овощи.

Всё гудело, шумело, теснилось на просторной площади. Ничего общего с воображаемыми торговыми улицами с изящными крышами и резными карнизами.

…Но это тоже был рынок — по всем меркам.

Однако лучшая часть площади была отдана под совсем иное зрелище. По периметру стояли несколько рослых мужиков, перекрывая проходы и зорко следя за толпой.

А внутри под открытым небом теснились мужчины, женщины и дети — около десятка человек. Их связывали грубые верёвки, одежда висела лохмотьями, лица были опущены. Они молча стояли, позволяя любому желающему разглядывать себя как товар.

Она задержала на них взгляд и Чжан Минь тоже посмотрел туда.

— Ты хочешь купить раба? — спросил он. Один из надсмотрщиков заметил их задержавшийся взгляд, резко взмахнул кнутом, и тот со свистом рассёк воздух. Громкий окрик тут же привлёк внимание — люди начали стекаться со всех сторон.

Толпа вокруг сгущалась. Одни приценивались, переговариваясь вполголоса, другие без стеснения трогали плечи и спины, проверяя силу и телосложение. Кто-то грубо оттягивал подбородки, разжимая челюсти, заглядывал в рот — смотрели на зубы, словно на скот.

…Зрелище это было странным и пугающе жестоким.

Не ведая, о чём она думает, Чжан Минь тихо заговорил, стараясь вразумить её:

— Эти «живые люди» — семьи жёлтых повязок. По натуре своей они жестоки, плохо поддаются укрощению. Если ты, брат, собираешься обзавестись хозяйством, то я…

— Нет, — внезапно перебила она.

Ей не нужен был никакой «живой товар» для прислуги. Мысль о том, чтобы купить человека, казалась ей чуждой и лишённой смысла. И, глядя на этих испуганных измождённых людей, она не находила в них ни следа той врождённой жестокости, о которой говорили — перед ней были лишь обычные крестьяне, сломленные страхом и обстоятельствами.

На этот раз её заминку Чжан Минь заметил. Он понимающе улыбнулся:

— Ты ведь немало перебил жёлтоповязочных бандитов, потому и знаешь, как оно бывает на самом деле.

Ладони всё ещё хранили смрад утоптанной у ворот земли — места, где бесчисленные коровы, лошади, свиньи и овцы справляли нужду. Но даже этот запах навоза не мог заглушить исходивший от неё запах крови.

…Не смыть, не стереть, не избавиться. Но, как говорила одна холодная и безупречно собранная женщина: человек не волен жить так, как ему хочется. Рано или поздно обязательно вляпаешься в грязь. Всё, что остаётся, — идти дальше под солнцем, и, может быть, однажды грязь высохнет и сама осыплется.

— Пойдём, — повторила она. — Я всё-таки хочу помыть руки.

Лоян делился на юг и север, как и Ханьский двор — на Южный и Северный дворцы. В целом же знать и все государственные учреждения располагались в северной части города. Там же находились кварталы, отведённые для государственных служащих, и, разумеется, пышные и роскошные постоялые дворы.

Но это вовсе не означало, что постоялые дворы для простолюдинов на юге были дешёвыми, удобными и душевными. Хотя постоялый двор находился в бедном районе, хозяйка привыкла встречать гостей настороженно, без всякого радушия. За горячую воду требовали доплату! И не вздумай спрашивать почему! Воду нужно кипятить, а для этого нужны дрова. А в Лоян сухие дрова на улице не валяются! Дрова покупают за деньги. Значит, и горячая вода стоит денег.

Два медяка за бочку горячей воды — вода из собственного колодца, с подлинным лоянским солоновато-щёлочным привкусом. Если же хотелось пить воду без столь резкого вкуса, вариантов было три.

Первый — купить привозную воду из-за городских стен: одна доу*, примерно два литра — десять монет. Второй — купить вино: тоже доу, от дешёвого за десять монет до доброго за пятьдесят. Третий — требовал бы технологий, опережающих эпоху на полторы тысячи лет: пробить землю до глубинных вод и добывать их напрямую.

П.п.: Доу — это древняя китайская мера объёма, в первую очередь для зерна.

…Поскольку ни о каких средствах для глубокой добычи воды в её снаряжении речи не шло, Сюаньюй, поколебавшись, всё-таки решила покупать воду.

Сопроводив её до постоялого двора, Чжан Минь поспешил вернуться, дабы отчитаться перед начальством. Они лишь условились, что на следующий день он сведёт её с тем самым мясником.

Перед уходом он, несмотря на возражения, всё-таки оставил ей тысячу монет на расходы.

Она быстро прикинула в уме: сто монет — условия сносные, отдельная комната без общей лежанки; по две бочки горячей воды утром и вечером — четыре монеты, чтобы поддерживать элементарную чистоту; одна доу «минеральной» воды — десять монет, если пить экономно, хватит на пару дней; простая трапеза — блюдо овощей, блюдо мяса и миска каши — около тридцати монет. Если стиснуть зубы и сыграть в скупца, купить лепёшек и есть их, запивая кипячёной водой, то на тридцать монет можно протянуть несколько дней.

…Но когда другие внизу пьют вино и едят мясо, а ты прячешься в комнате и грызёшь лепёшки — удовольствие сомнительное.

…Тем более что лепёшки эти были вовсе не из белой муки, а из пшеничной — чуть лучше отрубей. Откусишь — и порой совершенно отчётливо понимаешь, чем именно были заняты руки женщины, замешивавшей тесто, прежде чем сунуть их в муку.

…В конце концов она отказалась от столь аскетичной жизни и заказала себе тарелку жареных бамбуковых побегов, запечённую бамбуковую крысу и миску тофу в бульоне.

Сумерки опустились. В нескольких местах зажглись костры, озарив половину ночного неба. Издалека доносился глухой бой барабанов, смешанный с протяжными молитвами и напевами, похожими на вздохи.

Император был прикован к постели уже долгое время, а по городским закоулкам не умолкали пересуды: какой же из колдунов — истинный великий маг, способный избавить государя от страданий?

Колдуны в городе держались с особой надменностью. Даже столичная стража не смела проявить к ним ни тени неуважения. Если же во время их проезда в повозке кто-нибудь из простолюдинов проявлял почтение недостаточно усердно, его могли зарубить прямо на месте.

Но за этим показным благоговением скрывался настороженный взгляд всей столицы Лоян. Со времён Гуан-у-ди* императоры редко доживали до преклонных лет.

П.п.: Гуан-у-ди — это императорский титул. Личное имя — Лю Сю; в истории его часто называют именно по храмовому/посмертному имени — Гуан-у-ди.

Нынешний же государь правил уже более двадцати лет и перевалил за тридцать с лишним — по меркам простых людей возраст вполне деятельный, но для императоров Великой Хань — глубокая старость…

Со времён восстановления династии Хань прошло более ста лет. После череды эпидемий и засух, раз за разом терзавших страну, народ уже и не помнил, каким бывает мудрый государь. Да и не слишком заботился о том, будет ли следующий император глуп или умён — вряд ли он сможет превзойти нынешнего по части развлечений.

…Ведь этот Сын Неба умудрился продавать должности Трёх гунов.

…Причём по немалой цене — десять миллионов монет за пост.

…И срок службы был недолгим: император всегда находил повод сместить чиновника и продать должность заново.

…И всё же желающих хватало. Говорили, что при нужных связях можно получить скидку.

Так, Цуй Ле, знаменитый в северных землях, через приближённых ко двору всего за пять миллионов приобрёл место одного из трёх высших сановников — и этим немало расстроил императора, который был уверен, что продешевил!

За день наслушавшись всевозможных сплетен, Сюаньюй лежала на кровати в полной темноте — в комнате не горело ни одной лампы. Хотя она могла видеть во мраке как днём, зажечь ночью маленькую соевую лампу было бы уютно. Тёплый свет создавал ощущение, будто она уже выбралась из холодной тёмной пещеры и вернулась в мир живых людей, наполненный запахом еды и шумом жизни.

…Но масло для лампы тоже стоило денег. Подсчитав всё за сегодняшний день, она потратила уже сто семьдесят пять монет. Лишнюю монету она потратила на верёвку — чтобы подвесить лепёшки под потолочной балкой. Даже скрежет голодных крыс, метавшихся в темноте, не смог нарушить её крепкий ровный сон.