Линь Цинъе рано прославился, в восемнадцать лет с песней «Акация» получил главную премию «Golden Melody Award», став самым молодым лауреатом. Изначально перед ним открывались блестящие перспективы, бесчисленные профессионалы индустрии присылали ему приглашения, но все они были отклонены. И даже так он все равно приобрел множество поклонников.
Сюй Чжинань перестала ему мешать, забралась на кровать и укрылась одеялом, ее взгляд упал на его обнаженную спину. Четкие очертания мышц, не чрезмерно массивные и выпуклые, но при этом полные силы. Она вдруг рассмеялась.
― Чему обрадовалась? — не оборачиваясь, спросил Линь Цинъе.
― Просто вспомнила одну фразу, которую недавно видела: «Такую красивую спину грех без банок оставлять».
П.п.: имеются в виду массажные банки, следы от которых в китайском сознании ассоциируется с близостью и легкой пикантностью.
― Не дам никому такой привилегии, ― беззаботно рассмеялся он и между делом бросил: ― В следующий раз одолжу тебе эту «красивую спину» — потренируешься на ней делать тату.
― ... Я не смогу.
― Тогда ты не очень профессиональна, — поддразнил он.
Сюй Чжинань сделала паузу.
― Что хочешь набить?
― Что угодно. ― Он тоже не думал серьезно, непрерывно водя ручкой по бумаге, продолжая писать текст, и беспечно бросил: ― Можно твое имя.
Он всегда был таким: красивые слова срывались с его губ, заставляя сердце биться чаще, но стоило взглянуть на него — он оставался безразличным и спокойным.
Сюй Чжинань сама не знала, в чем заключалось его очарование.
Утром тот студент, что приходил в ее тату-салон, тоже говорил, что хочет набить ее имя на теле, и она тогда подумала, что это слишком по-детски. Но сейчас те же слова произнес Линь Цинъе, и ее щеки вновь запылали. Хотя она прекрасно понимала, что это была лишь шутка.
Сюй Чжинань сжала губы и молчала, в комнате вновь воцарилась тишина. Ей было нечем заняться, и она достала из сумки книгу. Толстую, видимо, много раз перечитанную, обложка была потертой и глянцевой, но страницы нисколько не повреждены — видно, что с ней обращались очень бережно. Это была книга буддийских сутр, неизвестно какого издания, с иллюстрациями будд, под картинками — несколько строчек мелкого текста. Сюй Чжинань успокоила сердце и принялась внимательно читать.
***
Их отношения с Линь Цинъе были странными. Очевидно, они были из разных миров.
Сюй Чжинань с детства была примерной девочкой из обычной семьи, с прекрасными оценками. Позже заинтересовалась изобразительным искусством, усердно изучала его, все время была в числе лучших и поступила на специальность «художественный дизайн» в университет Пинчуань.
А Линь Цинъе был полной ее противоположностью: в шестнадцать лет собрал группу, в восемнадцать получил награду, в момент славы отверг все предложения, остался беззаботным, продолжал петь в барах, толпы красивых девушек обожали его. Он всегда жил в свете софитов, дерзкий и своевольный, высокомерный и непокорный.
Как в этот дождливый день: Сюй Чжинань хотела раскрыть зонт, а Линь Цинъе потащил ее за собой сквозь ночной дождь.
Небо и земля.
После одной случайности их словно связала какая-то невидимая ниточка. Не сказать, что они были близки, но что-то неуловимое все равно тянуло их друг к другу.
С одной стороны, девушка понимала, что нельзя погружаться в эту связь с головой, а с другой — не могла избежать очарования Линь Цинъе. И никогда не осмеливалась рассказать другим об их отношениях.
Линь Цинъе дописал последние слова. Текст был на листе, вырванном из блокнота, почерк размашистый, но красивый. Он сложил лист несколько раз, превратив его в самолетик, и запустил в подставку для ручек.
Сюй Чжинань, увлекшись чтением сутр, не заметила производимого им шума.
Линь Цинъе некоторое время постоял, прислонившись к краю стола, глядя на нее, затем произнес:
― А-Нань.
Она вздрогнула, подняла голову.
― Что?
Он ухмыльнулся:
― Займемся делом.
Не дав ей осознать эти слова, Линь Цинъе шагнул вперед, встал на колени на кровати, выхватил из ее рук книгу сутр и отшвырнул в сторону. Страницы с шуршанием перелистнулись.
Сюй Чжинань вскрикнула, ее прижали, и она упала в плен его горячего тела.
У юноши были резкие выразительные черты лица, плавная и тонкая линия подбородка, отчетливо выступающий кадык. Привыкший действовать прямо, без колебаний, он наклонился и поцеловал ее в губы.
Сердце Сюй Чжинань екнуло, дрожащие руки обвили его шею, пальцы сплелись на его затылке, и она робко начала отвечать на поцелуй. Спустя некоторое время они отстранились, Линь Цинъе провел языком по губам и выпрямился.
С закрытыми глазами она еще осмеливалась на некоторую активность, но стоило открыть их, как его аура подавляла ее, и она не смела смотреть прямо, отводя взгляд в сторону. Стоило ей только отвести взгляд — и она заметила, что книга у изголовья все еще раскрыта, словно тоже наблюдает за ними.
Изображение будды смотрело на нее, улыбка легкая, проникновенная, достигающая глубины ее сердца. Сюй Чжинань содрогнулась. Внизу была надпись мелким шрифтом:
«Будда говорил о восьми страданиях жизни: рождение, старость, болезнь, смерть, встреча с ненавистным, расставание с любимым, невозможность получить желаемое и страдания, исходящие из пяти совокупностей.*»
П.п.: Эта цитата из буддийского учения, которая описывает «восемь страданий человеческого существования» (人生八苦, rénshēng bākǔ). Эти восемь пунктов — один из центральных элементов четырех благородных истин буддизма, где говорится, что жизнь по своей природе содержит страдание, и понимание его источников — путь к освобождению.
Она заерзала, тихо постанывая.
Линь Цинъе приподнял бровь, голос низкий и хриплый:
― Что такое?
Сюй Чжинань уткнулась лицом в подушку, умоляюще:
― Книгу... закрой книгу.
Линь Цинъе взглянул в сторону и безрассудно рассмеялся, улучив момент, чтобы подразнить ее:
— Это разве не бодхисаттва Гуаньинь, дарующий детей?
«Какая еще бодхисаттва Гуаньинь, дарующий детей? Бодхисаттва Гуаньинь выглядит совсем не так», – пронеслось в голове у Сюй Чжинань.
П.п.: Бодхисаттва Гуаньинь — богиня милосердия в китайском буддизме. Иногда она изображается с младенцем на руках и почитается женщинами, молящимися о зачатии, беременности или рождении ребенка.
Его тон был просто ужасен, кощунственно непочтительный, Сюй Чжинань рассердилась, и в ее голосе проскользнули редкие эмоции:
― Вовсе нет, ― но эти слова, срываясь с ее губ, звучали мягко и безобидно, без всякой силы, скорее как каприз.
Линь Цинъе закрыл книгу и отбросил ее в угол кровати, золотой корешок по-прежнему был направлен на нее.
Сюй Чжинань плотно закрыла глаза, покоряясь воле Линь Цинъе, чувствуя себя зажатой между двух огней — аморально и запретно. Снаружи все еще моросил дождь. Ее сердце бешено колотилось. Она все так же крепко держала глаза закрытыми, будто страус, прячущий голову в песок, стараясь сделать вид, что книги с буддийскими сутрами у изголовья вовсе не существует. Яркий свет лампы сверху слепил.
Спустя мгновение Линь Цинъе замер, яркий свет, пылавший над ее головой, погас, и затем юноша своим чарующим голосом прошептал ей на ухо:
― Моя маленькая святая, открой глаза.
(Нет комментариев)
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|