В воскресенье, раньше литургии,Раньше звона раннего, сиделиНа скамье, под ветхой белой хатой,Мать да сын — и на море глядели.
— Милый сын, прости старухе старой:Расскажи ей, отчего скучаешь, —Головой, до времени чубарой,Сумрачно и горестно качаешь?
Милый сын мой, в праздник люди кротки,Небо ясно, горы в небе четки,Синь залив, долины золотятся,Сквозь весенний тонкий пар глядятся.
— Был я, мать, в темнице в Цареграде,В кандалах холодных, на затворе,За железной ржавою решеткой,Да зато под ней шумело море.
Море пеной рассыпало гребниПо камням, на мелком сизом щебне,И на щебне этом чьи-то дети,Дети в красных фесочках, играли...
— Милый сын! Не дети: чертенята.— Мать, молчи. Я чахну от печали.
В воскресенье, после литургии,После полдня, к мужу подходилаСтатная нарядная хозяйка,Ласково за стол его просила.
Он сидел под солнцем, непокрытый,Черный от загара и небритый,Тер полою красного жупанаПо горячей стали ятагана.
— Господин! Что вижу? Ты — в работе,Двор не прибран, куры на омете,Ослик бродит, кактус обгрызает,Ян все утро с крыши не слезает.
Господин мой! Чем ты недоволен?Ты ль не счастлив, не богат, не волен?
— Был, жена, я в пытках и на дыбе,Восемь лет из плена видел воду,Белый парус в светлых искрах зыби,Голубые горы — и свободу...
— Господин! Свободу? Из темницы?— Замолчи. Пират вольнее птицы.
В воскресенье божье, на закатеБыло пусто в темной старой хате...Кто добром разбойника помянет?Как-то он на Страшный суд предстанет?
(Нет комментариев)
|
|
|
|